Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Лист 130 - с. 450

Скан издания 1853 года. Оригинал на галицком «язычии» и перевод на современный русский язык.

Зоря Галицкая, 1853: лист 130 из 135

Оригинал

— „Мертвую?...“

„Якъ бы мертвую? лучше бы мертву засталъ, а то сидитъ на травѣ, задумалась и смотритъ на мѣдный дукатъ, что висѣлъ у ней на шеѣ разомъ съ крестикомъ. Здравствуй, Тетьянна! сказалъ я: ждешь мене? — „Здравствуй, Никита,“ отвѣчала она, „и не думала ждати!“ — Зачѣмъ же сидишь тутъ, дурная баба? — „Бѣжала, Никита,“ говоритъ она, „утомилась, дуже утомилась, сѣла отдохнути. А ты, зачѣмъ туга ѣздишь, дурный козакъ?“ — Вольному козаку никто не запретитъ ѣздити куда ему хочется. Я пріѣхалъ тебе провѣдати, моя уточко, и привезъ тебѣ хорошую вѣсточку: нашъ Алексѣй живъ, здоровъ и тебѣ кланяется. —

„То жь то вы“ закричала она: „отняли его у Кошевого? Ай, молодцы Запорожцы! розскажи же скорше, якъ то было.“ И где взялась сила у покойницы! прежде ни жива ни мертва сидѣла, а теперь быстро вскочила на ноги, схватила за поводы коня и кричитъ: „розсказывай!“ Я розсказалъ ей все якъ было; оставилъ, говорю, ихъ въ церквѣ... Гляжу, выпустила Тетьянна изъ рукъ поводы, поблѣднѣла, опустила руки, вытягнулась, и смотритъ на мене такъ страшно, будьто съѣсти хочетъ, а сама смѣется... Что съ тобою? спыталъ я. „А! старый дурень!“ сказала она: „ты, мнѣ такіи вѣсти носишь?... Мой милый, мой Алексѣй съ другою, а ты зачѣмъ тутъ?.. Слухай пѣсню:

Ты думаешь дурню,
Что я тебе люблю,
А я тебе дурню,
Словами голублю!...

Понимаешь, Никита?... Я думала, онъ умеръ... Жаль было, душа болѣла, только я радовалась, что ни ей, ни мнѣ не достался!... А теперь, охъ! сватьба!... свѣчи, гробъ!... Слышишь! поютъ:

Жукъ гудетъ
Сватьба будетъ...

Слышишь?.. пойдемъ, пойдемъ!...“ Тутъ она залилась слезами, а я догадался, что кругомъ дуракъ; что она тебе, Алексѣю, любила, а мене голубила словами, и такъ горько стало, не для того, чтобы я любилъ ю, якъ тамъ Паны любятся въ Польщѣ, а съ досады, что баба, та еще молодая, извела мене. Турокъ не извелъ, Татаринъ не извелъ, а извела баба!... Проспится, такъ перекристишься!... Немного поплакавши Тетьянна заговорила со мною, но я ничего уже не понялъ: то кланялась тебѣ, то цѣловала крестикъ и мѣдный дукатъ на шеѣ, но глядя на дукатъ, вспоминала свою матерь, просила у ней благословенія, потомъ запѣла свадебную пѣсню, — на разъ остановилась, будьто кто ей ротъ заперъ рукою, и повалилась на землю! я къ ней — не дышетъ, очи отверты и не двигаются... Что будешь дѣлати? подумалъ я, ось въ прошломъ году въ походѣ совсѣмъ такое случилось съ моимъ гнѣдымъ, совсѣмъ издыхалъ конь и ноги откидалъ; посовѣтовали тогда люди пустити степную кровь — онъ и ожилъ. И теперь взялъ я ножъ, пустилъ Тетьяннѣ степную кровь якъ пойшла кровь дѣвичиская порядочно, гляжу, вздохнула Тетьянна, повела очима, посмотрѣла на мене и шепчетъ: „Прощай, Никита, кланяйся Алексѣю... и сними съ моей шеи и отдай ему тотъ мѣдный дукатъ; въ немъ, говорятъ, много силы, онъ...“ и не договорила... Богу душу отдала. Я уже и тру ю суконкою и горѣлку лью въ ротъ, ничто не помагаетъ, холодная якъ ледъ...“

— „Бѣдная Тетьянна!“ сказалъ Алексѣй: „царство ей небесное; добрая была душа! Что же ты, Никита станешь дѣлати?“

„Вырыю саблею яму, смовлю молитву, и похороню небогу.“

— „И я помогу тебѣ.“

„А куда вы ѣдете?“ спыталъ Никита.

Русский перевод

— «Мёртвую?...»

«Какое там мёртвую? Лучше бы мёртвой застал, а то сидит на траве, задумалась и смотрит на медный дукат, что висел у неё на шее вместе с крестиком. Здравствуй, Татьяна! — сказал я. — Ждёшь меня? — „Здравствуй, Никита, — ответила она, — и не думала ждать!“ — Зачем же ты тут сидишь, глупая баба? — „Бежала, Никита, — говорит она, — устала, очень устала, села отдохнуть. А ты зачем сюда ездишь, глупый казак?“ — Вольному казаку никто не запретит ездить куда ему хочется. Я приехал тебя проведать, уточка моя, и привёз тебе хорошую весточку: наш Алексей жив, здоров и тебе кланяется. —

„Так это вы, — закричала она, — отняли его у кошевого? Ай да молодцы запорожцы! Рассказывай же скорее, как это было“. И откуда взялась сила у покойницы! Прежде сидела ни жива ни мертва, а тут быстро вскочила на ноги, схватила коня за поводья и кричит: „Рассказывай!“ Я рассказал ей всё как было; оставил, говорю, их в церкви... Гляжу — выпустила Татьяна поводья из рук, побледнела, опустила руки, вытянулась и смотрит на меня так страшно, будто съесть хочет, а сама смеётся... Что с тобой? — спросил я. „А! Старый дурень! — сказала она. — Ты мне такие вести носишь?... Мой милый, мой Алексей с другой, а ты зачем тут?.. Слушай песню:

Ты думаешь, дурень,
Что я тебя люблю,
А я тебя, дурня,
Лишь словами голублю!...

Понимаешь, Никита?... Я думала, он умер... Жаль было, душа болела, только я радовалась, что он не достался ни ей, ни мне!... А теперь, ох! свадьба!... свечи, гроб!... Слышишь? Поют:

Жук гудёт —
Свадьба будет...

Слышишь?.. Пойдём, пойдём!...“ Тут она залилась слезами, а я догадался, что кругом дурак; что она тебя, Алексей, любила, а меня только словами голубила, и стало мне так горько — не оттого, что я её любил, как там паны любятся в Польше, а с досады, что баба, да ещё молодая, меня извела. Турок не извёл, татарин не извёл, а баба извела!... Проспится — так перекрестишься!... Немного поплакав, Татьяна заговорила со мной, но я уже ничего не понял: то кланялась тебе, то целовала крестик и медный дукат на шее, а глядя на дукат, вспоминала свою мать, просила у неё благословения, потом запела свадебную песню, — вдруг остановилась, будто кто ей рот рукой зажал, и повалилась на землю! Я к ней — не дышит, глаза открыты и не двигаются... Что делать? — подумал я. Вот в прошлом году в походе точь-в-точь такое случилось с моим гнедым: совсем издыхал конь, уже и ноги откидывал; посоветовали тогда люди пустить ему степную кровь — он и ожил. Вот и теперь взял я нож, пустил Татьяне степную кровь; как пошла девичья кровь как следует, гляжу — вздохнула Татьяна, повела глазами, посмотрела на меня и шепчет: „Прощай, Никита, кланяйся Алексею... и сними с моей шеи и отдай ему тот медный дукат; в нём, говорят, много силы, он...“ — и не договорила... Богу душу отдала. Я уж и тру её суконкой, и горилку лью в рот — ничего не помогает, холодная как лёд...»

— «Бедная Татьяна! — сказал Алексей. — Царство ей небесное; добрая была душа! Что же ты, Никита, станешь делать?»

«Вырою саблей яму, прочитаю молитву и похороню бедняжку».

— «И я помогу тебе».

«А куда вы едете?» — спросил Никита.