Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Лист 129 - с. 449
Скан издания 1853 года. Оригинал на галицком «язычии» и перевод на современный русский язык.
Оригинал
Посмотри, ось твоя робота.“ При томъ онъ всталъ, держа въ рукахъ окровавленный ножъ и показалъ имъ на лежащую мертвую женщину.
— „Бѣдная Тетьянна! чей ты ю зарѣзалъ Никита?...“
„По словамъ видно Гетманца! справедливый Запорожецъ не скажетъ того. Никита рѣжетъ Турка, рѣжетъ Татарина, и всякую нехристь, а бабъ не станетъ рѣзати: ты убилъ ю своими быстрыми очами, та черными бровами, та солодкою бесѣдою!... Дурна была покойница, — а подумаешь — то и я дуракъ.“
— „Богъ съ тобою!...“
„Богъ со мною, всегда со мною, для того, что я христіянскій лыцарь, а все таки моя правда: дурно я сдѣлалъ, что поѣхалъ до Варки въ корчму: думалъ то розумно, а выйшло дурное — думалъ тебе спасти, Алексѣю, а погубилъ добрую бабу!.. Я, видишь, якъ услышалъ отъ Панъ-Отца, что есть способъ тебе вызволити отъ смерти, отвелъ на сторону Тетьянну и розсказалъ ей, въ якомъ ты несчастіи находишься; гляжу, она поблѣднѣла, бѣдная, якъ полотно, вѣрно душею почула близкій конецъ. Я вижу, что розжалобилъ Тетьянну и сталъ просити ю: спаси, ахъ, спаси войскового Писаря, коли мене любишь; черезъ тебе, говорю, пропалъ старый Писарь, — такъ, да черезъ тебе молодый поживетъ на свѣтѣ! Якъ кинется она мнѣ на шею, якъ стала цѣловати мене и говоритъ: „я тебе теперь такъ люблю, Никита, якъ никогда не любила; я пойду на Сѣчь, вырву Алексѣя изъ рукъ смерти!...“ и опять кинулась цѣловати, мнѣ даже стало якось неспокойно, что дѣвка такъ мене любитъ, а будетъ твоею женою... Я пилъ всю ночь, прикинулся пьянымъ, оставилъ въ корчмѣ Крымское золото, и споилъ съ ногъ и своего товарища Бурулку и Варку и ей сестренницъ, а по полуночи поѣхалъ домой; я подождалъ немного въ долинѣ недалеко оврага на Тетьянну; она вскорѣ пріѣхала ко мнѣ на Бурулкиномъ кони и въ его кобенякѣ; мы поскакали и раненько были на площади у подмостковъ, где гулялъ невѣрный Татаринъ, нахваляясь на твою крещеную голову... Что было потомъ, ты самъ знаешь... Гей! бѣдняжка! видишь, якъ ю вытягнуло! Жаль... весела была Тотьянна!“
— „Зачѣмъ же теперь ты здѣсь? что ты сдѣлалъ съ нею?“
„А что жь? чей грѣхъ помочи христіянской души? Покойница хоть была баба, но все таки христіянка. Видитъ Богъ, якъ жаль мнѣ стало, когда выгнали ю хлопцы изъ Сѣчи, хоть и я смѣялся надъ нею и толкалъ изъ политики якъ собаку. Хорошо еще, что на Сѣчи было много знакомыхъ покойницѣ межь молодыми козаками, тіи ю и защитили: окружили, будьто толкая, а самы все дальше и дальше выводили изъ Сѣчи, бо бы старики затолкали ю были на смерть. Съ начала бѣдная Тетьянна шла пошатываясь, спотыкалась немного, ворочая головою, будьто человѣкъ, только-что вынырнувшій изъ воды, а потомъ ничего, обошлась, та привыкла. Вывели мы ю за ворота Сѣчи, и сказали: „убѣгай теперь на всѣ четыре стороны, теперь твоя воля.“ Изъ политики никому неможно было провожати ю, и притомъ всѣ торопились на площадь, узнати, что тамъ дѣлается. А когда я увидѣлъ, что дѣло пошло хорошо, и тебе повели вѣнчати съ Мариною, то и подумалъ: теперь Чайковскому и чортъ не братъ; онъ счастливъ и счастлива его баба; теперь мене никто не видитъ, поѣду за Тетьянною; сѣлъ на коня, махнулъ по свѣжему слѣду, якъ собака за заяцемъ — и найшелъ ю тутъ!...“
Русский перевод
Посмотри, вот твоя работа». С этими словами он встал, держа в руках окровавленный нож, и указал им на лежащую мёртвую женщину.
— «Бедная Татьяна! Неужто ты её зарезал, Никита?...»
«По словам видно гетманца! Честный запорожец такого не скажет. Никита режет турка, режет татарина и всякую нехристь, а баб резать не станет: это ты убил её своими быстрыми глазами, да чёрными бровями, да сладкими речами!... Глупа была покойница, — а подумаешь — так и я дурак».
— «Бог с тобой!...»
«Бог со мной, всегда со мной, потому что я христианский рыцарь, а всё-таки моя правда: худо я сделал, что поехал к Варке в корчму: задумал-то разумно, а вышло худо — думал тебя спасти, Алексей, а погубил добрую бабу!.. Я, видишь ли, как услышал от пан-отца, что есть способ избавить тебя от смерти, отвёл в сторону Татьяну и рассказал ей, в какой ты беде; гляжу — побледнела она, бедная, как полотно, верно, душой почуяла близкий конец. Вижу я, что разжалобил Татьяну, и стал её просить: спаси, ах, спаси войскового писаря, коли меня любишь; из-за тебя, говорю, пропал старый писарь, — так пусть же благодаря тебе молодой поживёт на свете! Как бросится она мне на шею, как станет меня целовать и говорит: „Я тебя теперь так люблю, Никита, как никогда не любила; я пойду на Сечь, вырву Алексея из рук смерти!...“ — и опять кинулась целовать, мне даже как-то не по себе стало, что девка так меня любит, а будет твоей женой... Я пил всю ночь, прикинулся пьяным, оставил в корчме крымское золото и споил с ног и своего товарища Бурулку, и Варку, и её племянниц, а за полночь поехал домой; подождал немного Татьяну в долине недалеко от оврага; она вскоре приехала ко мне на Бурулкином коне и в его кобеняке; мы поскакали и рано утром были на площади у помоста, где разгуливал неверный татарин, похваляясь отрубить твою крещёную голову... Что было потом, ты сам знаешь... Эх, бедняжка! Видишь, как её вытянуло! Жаль... весёлая была Татьяна!»
— «Зачем же ты теперь здесь? Что ты с ней сделал?»
«А что же? Разве грех помочь христианской душе? Покойница хоть и была баба, но всё-таки христианка. Видит Бог, как жаль мне стало, когда хлопцы выгнали её из Сечи, хоть и я смеялся над ней и толкал её для виду, как собаку. Хорошо ещё, что на Сечи среди молодых казаков было много знакомых покойницы, — они её и защитили: окружили, будто толкая, а сами всё дальше и дальше выводили из Сечи, а то старики забили бы её до смерти. Сначала бедная Татьяна шла пошатываясь, немного спотыкалась, вертя головой, словно человек, только что вынырнувший из воды, а потом ничего, оправилась и привыкла. Вывели мы её за ворота Сечи и сказали: „Беги теперь на все четыре стороны, теперь ты вольна“. Для виду никому нельзя было её провожать, да к тому же все торопились на площадь узнать, что там делается. А когда я увидел, что дело пошло хорошо и тебя повели венчаться с Мариной, то и подумал: теперь Чайковскому и чёрт не брат; он счастлив, и счастлива его жена; теперь меня никто не видит — поеду за Татьяной; сел на коня, помчался по свежему следу, как собака за зайцем, — и нашёл её тут!...»