Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Лист 128 - с. 448
Скан издания 1853 года. Оригинал на галицком «язычии» и перевод на современный русский язык.
Оригинал
въ червоную сорочку, когда народъ отойшелъ и окружилъ церковь, въ которой вѣнчали Алексѣя Чайковского съ Мариною.
Послѣ вѣнца сейчасъ выпровадили новобранцевъ за ворота Сѣчи: тамъ старшины простились съ Чайковскимъ; Кошевый подарилъ ему пару добрыхъ коней и порядочный мѣшокъ дукатовъ, совѣтовалъ ѣхати на зимовникъ старого Касьяна и тамъ ждати вѣстей отъ полковника, обѣщался пріѣхати къ нимъ на сватьбу въ Гетманщину и быти старостою.
Алексѣй и Марина были въ найбольшемъ восхищеніи; мы не беремся радость ихъ описывати: суть минуты въ жизни, суть чувства, которы не подлежатъ ніякому описанію, хоть они доступны майже всякому. Кто изъ насъ не понимаетъ въ полнѣ красоты и величія солнца, и кто изъ прославленныхъ живописцевъ изъобразилъ его, хотя многіи изъображали, изъображаютъ и будутъ изъображати?
XV.
Когда поѣхалъ Кошевый и старшины, Алексѣй съ Мариною, упавши на колѣна помолились Богу, обнялись, и поѣхали на зимовникъ старого Касьяна. И вотъ, они уже въ чистой степи; Сѣчь уже скрылась изъ виду; кругомъ зеленая пустыня — только земля и небо; по землѣ серебристою волною, будьто море, лоснится степовый бурянъ, когда вѣтеръ съ легка его заволнуетъ; на небѣ горитъ одинокое солнце. Тихо, пусто... но нашимъ путешественникамъ степь не казалась пустынею, ихъ души были полны внутренной жизни, сердца близко бились другъ подлѣ друга, имъ усмѣхался Божій міръ, и они усмѣхались глядя на него и пожимали себѣ дружно руки, якъ бы стараясь увѣрити себе, что се не сонъ, а истинное произшествіе. Счастье было надто великое, надто неожиданное...
На далекомъ небосклонѣ показалась черная точка; она, казалось, не росла, не умалялась, не двигалась въ стороны.
— „Уже не ворогъ ли то?“ сказалъ Алексѣй.
„Кустъ или камень,“ отвѣчала Марина.
— „Сколько я помню, тутъ не бывало ни куста ни каменя! Въ прочемъ, посмотримъ,“ додалъ Алексѣй, остановилъ коня, поднесъ къ очамъ нагайку, и прижмуривши лѣвое око, долго смотрѣлъ правымъ черезъ нагайку.
„А что?“ спытала Марина, когда Алексѣй, опуская нагайку, сомнительно пожалъ плечами.
— „Не ростолкую, что бы то было, а вѣрно что живое; когда приложу нагайку, сходитъ немного въ сторону съ нагайки. Для чего жь оно ни ѣдетъ къ намъ, ни уходитъ отъ насъ?“
„Можетъ быти, орелъ теребитъ заяца.“
— „Похожо на то; пріѣдемъ ближе, увидимъ.“
Чѣмъ больше подъѣзжали они къ незнакомому предмету, тѣмъ больше точка увеличалась, яснѣйше обозначался образъ предмета, и вскорѣ легко можно было розличити стоящого коня и возлѣ него въ заду человѣка, припавшого надъ чѣмъ-то на колѣна. Человѣкъ былъ въ однихъ шараварахъ и сорочцѣ; куртка и черкеска лежали въ сторонѣ на травѣ; засучивши рукавы по локоть, казалось, онъ что-то связывалъ или розвязывалъ и такъ былъ занятъ, что не слышалъ, когда его конь, увидѣвши проѣзжающихъ, чутко выпрямилъ уши, вытягнулъ шею и заржалъ въ полъ голоса: онъ ажь тогда обернулъ свою голову, когда Алексѣй былъ отъ него на два кроки.
— „Никита!“ закричалъ Алексѣй.
„Да, Никита! Хорошо тебѣ выкрикивати!
Русский перевод
в красную рубаху, когда народ отошёл и окружил церковь, в которой венчали Алексея Чайковского с Мариной.
После венчания новобрачных сразу же проводили за ворота Сечи: там старшина простилась с Чайковским; кошевой подарил ему пару добрых коней и порядочный мешок дукатов, посоветовал ехать на зимовник старого Касьяна и там ждать вестей от полковника и обещал приехать к ним на свадьбу в Гетманщину и быть сватом.
Алексей и Марина были в величайшем восторге; мы не беремся описывать их радость: есть в жизни минуты, есть чувства, которые не поддаются никакому описанию, хоть они и доступны почти каждому. Кто из нас не понимает в полной мере красоты и величия солнца — и кто из прославленных живописцев изобразил его, хотя многие изображали, изображают и будут изображать?
XV.
Когда кошевой и старшина уехали, Алексей с Мариной, упав на колени, помолились Богу, обнялись и поехали на зимовник старого Касьяна. И вот они уже в чистой степи; Сечь уже скрылась из виду; кругом зелёная пустыня — только земля и небо; серебристой волной, словно море, лоснится по земле степной бурьян, когда ветер слегка его всколыхнёт; на небе горит одинокое солнце. Тихо, пусто... но нашим путникам степь не казалась пустыней: их души были полны внутренней жизни, сердца бились близко друг подле друга, им улыбался Божий мир, и они улыбались, глядя на него, и дружно пожимали друг другу руки, как будто стараясь убедить себя, что это не сон, а действительное происшествие. Счастье было слишком велико, слишком неожиданно...
На далёком горизонте показалась чёрная точка; она, казалось, не росла, не уменьшалась, не двигалась в стороны.
— «Уж не враг ли это?» — сказал Алексей.
«Куст или камень», — ответила Марина.
— «Сколько я помню, тут не бывало ни куста, ни камня! Впрочем, посмотрим», — добавил Алексей, остановил коня, поднёс к глазам нагайку и, прищурив левый глаз, долго смотрел правым поверх нагайки.
«Ну что?» — спросила Марина, когда Алексей, опуская нагайку, с сомнением пожал плечами.
— «Не разберу, что бы это было, но наверняка что-то живое: когда приложу нагайку, оно понемногу сходит в сторону с нагайки. Почему же оно и к нам не едет, и от нас не уходит?»
«Может быть, орёл терзает зайца».
— «Похоже на то; подъедем ближе — увидим».
Чем ближе подъезжали они к незнакомому предмету, тем больше увеличивалась точка, тем яснее обозначался его облик, и вскоре уже легко можно было различить стоящего коня, а возле него, сзади, человека, склонившегося на коленях над чем-то. Человек был в одних шароварах и рубахе; куртка и черкеска лежали в стороне на траве; засучив рукава по локоть, он, казалось, что-то связывал или развязывал и был так занят, что не слышал, как его конь, увидев проезжающих, чутко насторожил уши, вытянул шею и заржал вполголоса: он обернулся лишь тогда, когда Алексей был от него в двух шагах.
— «Никита!» — закричал Алексей.
«Да, Никита! Хорошо тебе кричать!