Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Лист 127 - с. 447

Скан издания 1853 года. Оригинал на галицком «язычии» и перевод на современный русский язык.

Зоря Галицкая, 1853: лист 127 из 135

Оригинал

михайликахъ безъ заступленія Алексѣя.“

„По вѣкъ не забудемъ того!...“ громко закричали козаки.

— „И хорошо дѣлаете. Такъ не назвати ли Алексѣя Поповича, во память избавленія чаекъ, Чайковскимъ? Якъ вы думаете?“

„Ты намъ батько, голова, ты думаешь, и мы думаемъ: да будетъ Чайковскимъ!“

Громкое „ура!“ отозвалось на площади; шапки полетѣли въ гору.

— „И такъ,“ продолжалъ Кошевый, поднимая булаву, отъ чего народныи восклики утихли, „отъ нынѣ никто не смѣетъ подъ смертною карою иначе называти бывшого Алексѣя Поповича, якъ Алексѣемъ Чайковскимъ. Слышите, храбрыи лыцари?“

„Слышимъ, батьку! никто не смѣетъ!“

— „Теперь на прощанье не заспѣвати ли намъ, братья, Алексѣю Чайковскому про Алексѣя поповича Пирятинского? Вотъ бы услышалъ человѣкъ въ послѣдній разъ нашъ козацкій, лыцарскій напѣвъ про свои добрыи дѣла для нашего воинства! Хорошо, братья?“

„Добре, добре!“ кричали козаки: „начинай Данило.“

И Данило кобзарь чистымъ ровнымъ голосомъ затягнулъ:

На Чорному Морѣ, на бѣлому камнѣ,
Ясненькій соколъ жалобно квилитъ, проквиляе.

Мало по малу окружающіи принимали участіе въ пѣсни, и подъ конецъ вся площадь слилась въ одинъ звучный, дикій, но стройный хоръ. Пѣсня видимо розжалобила Запорожцевъ...

— „Жалко доброго козака!“ сказалъ будьто самъ себѣ Кошевый, когда козаки окончили пѣсню и стояли въ печальномъ роздуміи.

„Жалко, жалко!“ со всѣхъ сторонъ отозвалось въ народѣ: „жалко, а дѣлати нѣчего, когда законно...“

— „Еще, хлопцы, я прошу у васъ одной рады: войсковый Писарь, Алексѣй Чайковскій хочетъ женитись съ дочерію Лубенского Полковника Ивана. Полковникъ Иванъ одурѣлъ на старости и было призадумался; но его дочка знаетъ, что такое Запорожскій лыцарь, кинула отца и пришла на Сѣчь просити у товариства благословенія!... Согласны вы на то?“

Козаки въ недоумѣніи молчали.

— „Знаю, братья,“ продолжалъ Кошевый: „вамъ жалко лишитись характерной души, якъ Алексѣй Чайковскій, но надобно ему заплатити за заслугу. Онъ обѣщается всегда помагати намъ на войнѣ и дѣтей своихъ пришлетъ служити на славное Запорожье.“

Козаки любили Алексѣя и уважали за личную храбрость и непреклонный характеръ, и для того съ радостію согласились на его сватьбу.

„Ой такъ, собака нашъ Кошевый!“ кричалъ Никита, розмашисто толкая товарищей: „доказалъ штуку!“

„Штука!“ говорилъ народъ: „и справедливо, и законно, и весело!...“

„А для чего жь я привезъ Татарина?“ спыталъ печально сѣдый козакъ.

— „Чтобы казнити Алексѣя Поповича,“ отвѣчалъ строго Кошевый: „найди его и прикажи казнити.“

„Да, найди его Дмитро,“ кричали козаки: „прикажи казнити! ось штука! ей Богу штука!“

„Смерть Алексѣю Поповичу а многая лѣта Алексѣю Чайковскому!“ гремѣла толпа, ломая подмостки и торжественно уводя Алексѣя и Марину къ церкви Покрова.

„Бійте для потѣхи поганого Татарина!“

Подмостки рухнули, и долго еще было видно межи досками тѣло Татарина одѣтое

Русский перевод

челнах, не будь заступничества Алексея».

«Вовек того не забудем!...» — громко закричали казаки.

— «И хорошо делаете. Так не назвать ли Алексея Поповича в память о спасении чаек Чайковским? Как вы думаете?»

«Ты наш батька, голова, ты думаешь — и мы думаем: да будет Чайковским!»

Громкое «ура!» отозвалось на площади; шапки полетели вверх.

— «Итак, — продолжал кошевой, поднимая булаву, отчего крики народа утихли, — отныне никто не смеет под страхом смертной казни называть бывшего Алексея Поповича иначе, чем Алексеем Чайковским. Слышите, храбрые рыцари?»

«Слышим, батька! Никто не смеет!»

— «А теперь на прощанье не спеть ли нам, братья, Алексею Чайковскому про Алексея поповича Пирятинского? Вот бы услышал человек в последний раз наш казацкий, рыцарский напев о своих добрых делах для нашего воинства! Хорошо, братья?»

«Добро, добро! — кричали казаки. — Начинай, Данило».

И Данило-кобзарь чистым ровным голосом затянул:

На Чёрном море, на белом камне
Ясный сокол жалобно кличет, причитает.

Мало-помалу окружающие подхватывали песню, и под конец вся площадь слилась в один звучный, дикий, но стройный хор. Песня заметно разжалобила запорожцев...

— «Жаль доброго казака!» — сказал будто сам себе кошевой, когда казаки окончили песню и стояли в печальном раздумье.

«Жаль, жаль! — отозвалось со всех сторон в народе. — Жаль, а делать нечего, коли по закону...»

— «Ещё, хлопцы, я прошу у вас совета: войсковой писарь Алексей Чайковский хочет жениться на дочери лубенского полковника Ивана. Полковник Иван на старости лет одурел и было призадумался; но его дочь знает, что такое запорожский рыцарь, бросила отца и пришла на Сечь просить у товарищества благословения!... Согласны вы на это?»

Казаки в недоумении молчали.

— «Знаю, братья, — продолжал кошевой, — вам жаль лишиться такой характерной души, как Алексей Чайковский, но надо отплатить ему за заслугу. Он обещает всегда помогать нам на войне и пришлёт своих детей служить на славное Запорожье».

Казаки любили Алексея и уважали его за личную храбрость и непреклонный характер, а потому с радостью согласились на его свадьбу.

«Ох и пёс же наш кошевой! — кричал Никита, размашисто толкая товарищей. — Вот это штуку выкинул!»

«Штука! — говорил народ. — И справедливо, и законно, и весело!...»

«А для чего же я привёз татарина?» — печально спросил седой казак.

— «Чтобы казнить Алексея Поповича, — строго ответил кошевой. — Найди его и вели казнить».

«Да, найди его, Дмитро! — кричали казаки. — Вели казнить! Вот штука! Ей-богу, штука!»

«Смерть Алексею Поповичу, а многая лета Алексею Чайковскому!» — гремела толпа, ломая помост и торжественно уводя Алексея и Марину к церкви Покрова.

«Бейте для потехи поганого татарина!»

Помост рухнул, и долго ещё было видно между досками тело татарина, одетое