Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Лист 121 - с. 441
Скан издания 1853 года. Оригинал на галицком «язычии» и перевод на современный русский язык.
Оригинал
яснѣйше его желаніе: онъ хочетъ, чтобы о всѣхъ предметахъ, будь науковыхъ, будь ненауковыхъ, будь практическихъ, будь отвлеченныхъ (абстракційныхъ, якимъ по строгому сужденію есть всякая наука, Wissenschaft), писати простонароднымъ языкомъ: онъ хочетъ, чтобы такимъ дѣломъ въ науковыхъ нашихъ подвигахъ имѣлъ самое большее участіе и добрый нашъ, но бѣдный черезъ свою темноту народъ, или чтобы учители его подавали ему полными горстями свѣтло высшей науки въ простой его бесѣдѣ, и вознесли его сей же часъ на тую просвѣщенія степень, на якой нынѣ самы стоятъ. Добрая то воля, похвалительное намѣреніе! И мы, когда были молодшими, имѣли туже самую мысль, и мы такъ само мечтали, и мы бывали въ той Аркадіи! Такъ говорило тогда юношеское наше сердце, а практического розуму еще мы не совѣтовались. Мы думали: „Христосъ и Апостолы проповѣдали найвысшую мудрость простыми словами,“ и не застановлялись, что Апостолы писали найобразованнѣйшимъ книжнымъ греческимъ языкомъ. Мы видѣли въ простонародной нашей бесѣдѣ верхъ всего совершенства: и ю похваляли такожь нѣкоторыи ученыи, именно польскіи, якъ „Бандке, Мицкевичъ, Мацеевскій, Раковецкій“ (и М. Грабовскій и Бѣловскій, знавшіи языкъ нашъ народный изъ прекрасныхъ украинскихъ пѣсень, или изъ средновѣчной польской его епохи, или наконецъ только по наслуху): они захваляли намъ по многорозличнымъ своимъ видамъ и намѣреніямъ тое, по мнѣнію нѣкоторыхъ изъ нихъ, поднарѣчіе польского языка: и многіи съ насъ вѣрили имъ, или лучше вѣрили себѣ и своимъ силамъ. Искренніи любители малорусского народа стали писати съ перва только пѣсеньки, сказочки, повѣстки, и простонародный языкъ доставлялъ имъ къ тому довольно выраженій. Они не думали тогда еще много о высшихъ наукахъ, — и найлучшій знатокъ всѣхъ словенскихъ нарѣчій, глубокоученый Шафарикъ, похвалялъ тіи подвиги нашихъ и украинскихъ писателей слѣдующими, многоважными словы: „Въ новѣйшемъ времени начали нѣкоторыи любители матерняго нарѣчія сочиняти и выдавати пѣсни, повѣсти и иныи забавныи творенія въ простой, чистой, милодышущей малорущинѣ, что яко особенность, въ томъ своемъ обмеженіи, единству литературы невредящая, всегда свою хвалу имѣетъ.“ (Slov. Narodopis v Praze. 1842. str. 28). „Въ томъ обмеженіи,“ сказалъ патріархъ словенской литературы, великій Шафарикъ, — и мы сперва словъ его непонимали; мы думали еще въ 1848 г., что даже и для науковыхъ предметовъ и для высшихъ понятій довольно будетъ того одного милодышущого, простонародного языка, и съ цѣлымъ жаромъ русскихъ народолюбцевъ приступили мы къ переводу науковыхъ сочиненій, писанныхъ въ которомъ изъ образованныхъ языковъ, преимущественно въ нѣмецкомъ. — И чтоже? ото явилось, что въ простонародныхъ нарѣчіяхъ нашихъ недостаетъ словъ для высшихъ понятій, для наукъ; что въ нихъ суть только корени, зароды, а нѣтъ розвитыхъ, полнорѣчивыхъ словъ, которыми бы ясно и полно высказати можно отвлеченныи мысли; нѣтъ строго науковыхъ выраженій (терминовъ); бо и откуду могли бы они у народа взятись, коли онъ столько вѣковъ пребывалъ безъ тѣхъ наукъ, коли столько вѣковъ языкъ его не образовали ученыи, коли онъ позабылъ умную бесѣду нашихъ Предковъ! И тогда поняли мы Шафариково: „въ томъ своемъ обмеженіи!“ Мы стали роздумывати надъ собою, стали роздумывати, якъ бы тотъ недостатокъ нашъ заполнити: по теоріи были розличныи межь нами голосы и мнѣнія, но въ практицѣ рѣшились всѣ безъ изъятія удаватись о помощь къ старословенщинѣ, или лучше къ старорусскому, Прадѣдовъ нашихъ образованному, языку, отъ которого уже давнѣйше заимствовали мы глубокоумную, на самыхъ неопровержимыхъ началахъ основанную, правопись. Съ того времени отдались мы съ большимъ прилѣжаніемъ изъученію церковного языка, познали близше тотъ драгоцѣнный скарбъ, влюбились цѣлымъ сердцемъ въ тую священную и единственную спадщину нашихъ любезныхъ Предковъ, и выбирая изъ того неисчерпаемого жерела преизъобильныи, многорѣчивыи слова, приноровляя тіиже къ духу малорусского, и исправивши по его правильнымъ видамъ нѣкоторыи испорченныи формы нашего народного необразованного языка, мы заполнили отъ части и безпрестанно заполняемъ наши недостатки, украшаемъ языкъ нашъ и возношаемъ его на ровную степень съ другими, дѣлаемъ его книжнымъ, и дѣлаемъ то со свѣдѣніемъ, съ намѣреніемъ! Съ кождымъ днемъ видимъ мы передъ собою, якъ наша нынѣшняя литература, розвиваясь на народной почвѣ и насыщаясь здоровыми соками литературы нашихъ Предковъ, стремитъ безпрестанно къ тому, чтобы съ сею послѣдною составити одно цѣлое, крѣпкое, самымъ Богомъ предназначенное, единство. И высокое Правительство, велѣвши преподавати въ высшихъ классахъ русскихъ гимназій „св. Псалмы, Слово о полку Игоревѣ, Нестора,“ под-
Русский перевод
яснее его желание: он хочет, чтобы обо всех предметах — научных и ненаучных, практических и отвлечённых (абстрактных, каковой в строгом смысле является всякая наука, Wissenschaft) — писали простонародным языком; он хочет, чтобы таким образом в наших научных трудах наибольшее участие принимал и наш добрый, но бедный из-за своей непросвещённости народ, или чтобы его учителя полными горстями подавали ему свет высшей науки на его простом наречии и сию же минуту вознесли его на ту ступень просвещения, на которой ныне стоят сами. Доброе это желание, похвальное намерение! И мы, когда были помоложе, имели ту же самую мысль, и мы точно так же мечтали, и мы побывали в той Аркадии! Так говорило тогда наше юношеское сердце, а с практическим разумом мы ещё не советовались. Мы думали: «Христос и апостолы проповедовали высшую мудрость простыми словами», — и не задумывались над тем, что апостолы писали образованнейшим книжным греческим языком. Мы видели в нашей простонародной речи верх всякого совершенства; её хвалили и некоторые учёные, особенно польские, как «Бандтке, Мицкевич, Мацеёвский, Раковецкий» (а также М. Грабовский и Беловский, знавшие наш народный язык по прекрасным украинским песням, или по его средневековой польской эпохе, или, наконец, лишь понаслышке); по разнообразным своим видам и намерениям они расхваливали нам это, по мнению некоторых из них, поднаречие польского языка; и многие из нас им верили, или, лучше сказать, верили себе и своим силам. Искренние любители малорусского народа стали поначалу писать лишь песенки, сказочки, повестушки, и простонародный язык давал им для этого довольно выражений. Тогда они ещё мало думали о высших науках, — и лучший знаток всех славянских наречий, глубокоучёный Шафарик, хвалил эти труды наших и украинских писателей следующими весьма важными словами: «В новейшее время некоторые любители родного наречия начали сочинять и издавать песни, повести и другие занимательные произведения на простом, чистом, дышащем прелестью малорусском, что как особенность, в своей ограниченности не вредящая единству литературы, всегда заслуживает похвалы» («Slovanský národopis», Praha, 1842, s. 28). «В своей ограниченности», — сказал патриарх славянской литературы великий Шафарик, — и мы сперва не понимали его слов; мы ещё в 1848 году думали, что даже для научных предметов и для высших понятий будет довольно одного этого прелестного простонародного языка, и со всем жаром русских народолюбцев взялись за перевод научных сочинений, написанных на каком-либо из образованных языков, преимущественно на немецком. — И что же? Оказалось, что в наших простонародных наречиях недостаёт слов для высших понятий, для наук; что в них есть лишь корни, зародыши, но нет развитых, полнозначных слов, которыми можно было бы ясно и полно выразить отвлечённые мысли; нет строго научных выражений (терминов); да и откуда было им взяться у народа, если он столько веков жил без этих наук, если столько веков учёные не обрабатывали его язык, если он позабыл учёную речь наших предков! И тогда мы поняли Шафариково «в своей ограниченности»! Мы стали задумываться над собой, стали размышлять, как бы восполнить этот наш недостаток: в теории голоса и мнения среди нас расходились, но на практике все без исключения решили обращаться за помощью к старославянскому, или, лучше сказать, к старорусскому, образованному языку наших прадедов, у которого мы ещё раньше заимствовали глубоко продуманное, основанное на самых неопровержимых началах правописание. С тех пор мы с большим прилежанием отдались изучению церковного языка, ближе узнали это драгоценное сокровище, всем сердцем полюбили это священное и единственное наследие наших любезных предков и, выбирая из этого неисчерпаемого источника богатейшие, многозначные слова, приспосабливая их к духу малорусского языка и исправив по его правильным образцам некоторые испорченные формы нашего народного необработанного языка, мы отчасти восполнили и непрестанно восполняем наши недостатки, украшаем наш язык и возвышаем его до равной с другими ступени, делаем его книжным — и делаем это сознательно, намеренно! С каждым днём мы видим перед собой, как наша нынешняя литература, развиваясь на народной почве и насыщаясь здоровыми соками литературы наших предков, непрестанно стремится к тому, чтобы составить с нею одно целое, крепкое, самим Богом предназначенное единство. И высокое правительство, повелев преподавать в старших классах русских гимназий «святые Псалмы, Слово о полку Игореве, Нестора», под-