Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Лист 119 - с. 439
Скан издания 1853 года. Оригинал на галицком «язычии» и перевод на современный русский язык.
Оригинал
но шепталъ, громко кашлялъ и самодовольно опускалъ руки въ кишени своихъ широкихъ шараваръ.
(Продолженіе слѣдуетъ.)
Допись съ Коломыйского
Съ Коломыйского.
Discite sapientiam, quae mater est justitiae.
„Изъ плыткого думанія и доходженія родятся ошибочныи мнѣнія,“ сказалъ г. I. Лозиньскій, и осудилъ плыткодумцами всѣхъ, которы только не соглашаются съ его мнѣніемъ. Однакожь о сколько остерегался онъ же самъ того плыткого думанья и доходженья, оказываетъ все то, что написалъ онъ доселѣ въ 64, 65, 78 — 82 ч. „Вѣстника“ и 36 ч. „Зори Галицкой.“ Самое явнѣйшее доказательство плыткого думанья есть безсомнительно противорѣчіе себѣ самому. И воистину, едва можно найти у которого нибудь изъ нашихъ писателей, розсуждавшихъ когда либо о русскомъ языцѣ или русской литературѣ, столь много противорѣчій, сколько встрѣчается въ реченныхъ статьяхъ г. I. Лозиньского, не вспоминая уже о его прежнихъ противорѣчіяхъ! Не намѣряя, мимо его возванія, подробно розбирати всякое сказанное нимъ изреченіе, мы укажемъ только главнѣйшіи погрѣшенія и противорѣчія, возродившіися изъ плыткого думанья.
И такъ: разъ говоритъ онъ, что не повстаетъ на удаваньеся въ потребѣ до церковного или иного (безсомнительно польского и „найблизшого намъ россійского“) нарѣчія, и, якъ то явственно изъ многихъ употребленныхъ нимъ, нашему народу непонятныхъ, словъ старорусскихъ (по его ошибочному мнѣнію болгарскихъ), самъ иногда весьма неумѣренно зачерпываетъ изъ тѣхъ
жерелъ,
Съ которыхъ Россіянинъ языкъ свой произвелъ;
другій разъ гнѣвается на „Зорю,“ что и она беретъ
„... отъ старыхъ оно,
Чѣмъ передъ свѣтомъ прославились,
А именно: тіи слова,
Въ которыхъ наша жизнь и сила.“
и утверждая (г. Лозиньскій не Зоря), что народъ нашъ слова тіи (корени словъ, не слова самыи) имѣетъ, безусловно отвергаетъ всѣми Русинами принятое правило, дополняти недостатки нашего языка старорущиною. Разъ желаетъ онъ, чтобы языкомъ науковымъ былъ исключительно языкъ нашего простонародія и не хочетъ видѣти ніякого розличія межь книжнымъ науковымъ а розговорнымъ простонароднымъ языкомъ; другій разъ, заглубившись въ практическіи изслѣдованія признаетъ потребу книжного, розличного отъ простой бесѣды, языка, и приводячи примѣръ изъ исторіи розвитія польского языка, утверждаетъ, что и польскій языкъ, ставшися книжнымъ, „былъ заразъ розличнымъ отъ бесѣды на Шлезску и Великой Польщѣ звычайной“ (простонародной), соизволяетъ такожь и у насъ розвиватися такому розличному книжному языку, однакожь „безъ нашего свѣдѣнія и намѣренія.“ Разъ сердится онъ на дописывателя „изъ Будина,“ что тотже упрекаетъ „Вѣстникъ“ за кованье новыхъ, угорскимъ Русинамъ непонятныхъ, словъ, и такимъ дѣломъ самъ не похваляетъ словокованіе; въ другій разъ доказываетъ потребу кованья новыхъ словъ стишками Горація; онъ самъ доказываетъ иногда правду своихъ словъ стишками Горація, а въ иномъ мѣстцѣ упрекаетъ другихъ, что приводятъ въ такихъ же случаяхъ стишки Рикерта. Разъ нарекаетъ онъ на писателей нашихъ, которы употребляя сокращенныи формы (украинского нарѣчія), якъ: боюсь, колибъ, домой, дѣлать и пр. испорчиваютъ по его мнѣнію „гармонію, мелодію, тактъ, словомъ цѣлый характеръ народного языка;“ другій разъ радуется тому, что нашему языку прибываютъ новыи формы на пр. боюсь. Онъ упрекаетъ „Ладу“ за то, что она употребляетъ нѣкоторыи чужестранныи слова, якъ: карманъ, гофмейстерина, жилетъ, жеманство, кофейный и пр. (съ которыхъ въ „Зорѣ“ нѣтъ ни одного), а самъ, пишучи будьто языкомъ простонародія, пользуется многими, тому же народу непонятными словами, якъ: манія, мелодія, тактъ, епока, дипломатичный и пр., не подавая даже для простого народа ніякого словъ тѣхъ изъясненія или словарца, якъ то въ нѣкоторомъ отношеніи похвалительно дѣлала „Лада,“ котора переводила таковыи слова на польское, къ сожалѣнію, на польское, бо наши женщины лучше знаютъ нынѣ польскій языкъ, якъ свой матерній русскій. Г. Лозиньскій узнаетъ потребу приводити для изъображенія житья верховинцевъ слова изъ ихъ (подкарпатского) нарѣчія, для представленія житья Козаковъ, хорошіи слова украинского нарѣчія (въ которомъ есть и ходить, дѣлать, и собой, домой, и смѣеться, береться, и боюсь, пужаюсь и пр.), ба, для описанія частей корабля, искуства плавбы, для бесѣды моряковъ совѣтуетъ онъ удаватись къ Русинамъ ажь надъ Черное Море; а не пріишелъ тамже логически
Русский перевод
но шептал, громко кашлял и самодовольно засовывал руки в карманы своих широких шаровар.
(Продолжение следует.)
Корреспонденция из Коломыйского округа
Из Коломыйского округа.
Discite sapientiam, quae mater est justitiae («Учитесь мудрости, матери справедливости»).
«Из поверхностного мышления и рассуждения рождаются ошибочные мнения», — сказал г. И. Лозинский и окрестил поверхностными мыслителями всех, кто только не согласен с его мнением. Однако насколько он сам остерегался этого поверхностного мышления и рассуждения, показывает всё, что он написал до сих пор в 64, 65, 78–82-м номерах «Вестника» и в 36-м номере «Зори Галицкой». Самое явное доказательство поверхностного мышления — это, бесспорно, противоречие самому себе. И поистине, едва ли у кого-нибудь из наших писателей, когда-либо рассуждавших о русском языке или русской литературе, найдётся столько противоречий, сколько их встречается в названных статьях г. И. Лозинского, не говоря уже о его прежних противоречиях! Не намереваясь, несмотря на его призыв, подробно разбирать каждое его высказывание, мы укажем лишь главнейшие погрешности и противоречия, порождённые поверхностным мышлением.
Итак: то он говорит, что не восстаёт против обращения в случае нужды к церковному или иному (несомненно, польскому и «ближайшему к нам русскому») наречию, и, как явствует из многих употреблённых им, непонятных нашему народу старорусских (по его ошибочному мнению — болгарских) слов, сам порой весьма неумеренно черпает из тех
источников,
Из которых россиянин произвёл свой язык;
то в другой раз гневается на «Зорю» за то, что и она берёт
«...от предков то,
Чем пред светом они прославились,
А именно — те слова,
В которых наша жизнь и сила»,
и, утверждая (г. Лозинский, а не «Зоря»), что наш народ эти слова (корни слов, а не сами слова) имеет, безусловно отвергает принятое всеми русинами правило пополнять недостатки нашего языка старорусским. То он желает, чтобы научным языком был исключительно язык нашего простонародья, и не хочет видеть никакого различия между книжным научным и разговорным простонародным языком; то, углубившись в практические исследования, признаёт нужду в книжном языке, отличном от простой речи, и, приводя пример из истории развития польского языка, утверждает, что и польский язык, став книжным, «сразу же отличался от обычной речи в Силезии и Великой Польше» (простонародной), — и допускает, чтобы и у нас развивался такой особый книжный язык, однако «без нашего ведома и намерения». То он сердится на корреспондента «из Буды» за то, что тот упрекает «Вестник» в ковании новых, непонятных угорским русинам слов, и, таким образом, сам не одобряет словотворчества; то в другой раз доказывает необходимость ковать новые слова стишками Горация; сам он порой доказывает правоту своих слов стишками Горация, а в другом месте упрекает других за то, что они в таких же случаях приводят стишки Рюккерта. То он сетует на наших писателей, которые, употребляя сокращённые формы (украинского наречия), как «боюсь», «колиб», «домой», «делать» и т. п., портят, по его мнению, «гармонию, мелодию, такт, словом, весь характер народного языка»; то в другой раз радуется тому, что у нашего языка прибавляются новые формы, например «боюсь». Он упрекает «Ладу» за то, что она употребляет некоторые иностранные слова, как «карман», «гофмейстерина», «жилет», «жеманство», «кофейный» и т. п. (из которых в «Зоре» нет ни одного), а сам, пиша будто бы языком простонародья, пользуется многими непонятными тому же народу словами, как «мания», «мелодия», «такт», «эпоха», «дипломатичный» и т. п., не давая для простого народа никакого объяснения этих слов или словарика, как это в некотором отношении похвально делала «Лада», переводившая такие слова на польский — к сожалению, на польский, ибо наши женщины ныне лучше знают польский язык, чем свой родной русский. Г. Лозинский признаёт необходимость приводить для изображения жизни горцев слова из их (подкарпатского) наречия, для изображения жизни казаков — красивые слова украинского наречия (в котором есть и «ходить», «делать», и «собой», «домой», и «смеется», «берется», и «боюсь», «пужаюсь» и т. п.), более того — для описания частей корабля, искусства мореплавания, для речи моряков он советует обращаться к русинам аж на Чёрное море; а не пришло ли ему тут же логически