Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Лист 117 - с. 437
Скан издания 1853 года. Оригинал на галицком «язычии» и перевод на современный русский язык.
Оригинал
свѣтскіи люди, стародавніи головы, твердыи души, а до обѣда поддались, изъ ногъ повалились, я тогда за совѣтомъ къ одному, къ другому: молчатъ, ни пары изъ устъ, лежатъ якъ осетры! Самъ виноватъ, подумалъ я, переліялъ матеріялу. По обѣдѣ собралъ съ десятокъ письменныхъ душъ, поставилъ передъ ними цѣлое ведро горѣлки и говорю: вы, братья, народъ розумный, не пара намъ дуракамъ, вы часто въ письмо глядите и знаете, что тамъ до чего поставлено и что за чѣмъ руку тягнетъ, дайте совѣтъ и помощь въ такомъ дѣлѣ, якъ оно будетъ?... „А будетъ такъ, якъ Богъ дастъ,“ отвѣчали они. — Розумно сказано! сейчасъ видно птицу по лету, додалъ я. Выпили они по два, по три михайлики, а все молчатъ; смотрю: пьютъ уже по десятому, я вспомнулъ сердечныхъ характерниковъ, что до сихъ поръ храпятъ подъ валомъ, и сказалъ: а что же, Панове, якій будетъ совѣтъ? якъ розрѣшите дѣло? — „Ось, что я тебѣ скажу, Никита,“ началъ одинъ: „а что я скажу, такъ и будетъ; вся Сѣчь знаетъ, что я найрозумнѣйшій человѣкъ.“ — „Куда ты найрозумнѣйшій? Я найрозумнѣйшій;“ сказалъ другій. — „Вы дураки; я найрозумнѣйшій;“ вскричалъ третій, четвертый — и такъ подняли межь собою письменныи души споръ, крики, сварню, якъ ваши перекупки на базарѣ въ Гетманщинѣ. Не успѣлъ оглядѣтись, подслухатись, а они уже одинъ другого за чубы; посварились, накулаковались, мовь пѣтухи весною, и пойшли до куреня позыватися; пропала только моя горѣлка!... А тутъ уже вечерѣетъ, такъ я пошелъ до Панъ-Отца. Панъ-Отецъ мене выслухалъ и говоритъ: „дѣло, брате, важное, не выскочити Алексѣю отъ смерти!“ — Будьто, батьку, ніякъ не можно спасти? спыталъ я. — „Неможно,“ сказалъ Панъ-Отецъ: „такій законъ на Сѣчи. Правда, коли найдется женщина, которая захотѣла бы изъ подъ топора или мотузка прямо вести преступника въ церковь и съ нимъ свѣнчатися, то его простятъ; но кто захочетъ опозорити себе? та и где возьмется на Сѣчи женщина? Люди въ старину нарочно сдѣлали такій законъ; знали, что женщинѣ ни откуда взятись.“ — Ось и все тутъ, брате Алексѣю!... лихо!“
— „Лихо, Никита! Видно на то воля Божія! А все таки спаси-Богъ тебѣ. Господь тебѣ заплатитъ за твое стараніе.“
„Такъ, я выйду за Алексѣя!“ почти вскричала Марина: „я скажу передъ всѣмъ народомъ, что....“
„Опять свое. Что ты скажешь? Сама заварила кашу, та хочешь и росхлебати... Не до поросятъ свинѣ, когда ю смалятъ... Молчала бы лучше, та Богу молилась... Прощай, Алексѣю!“
— „Куда ты?“
„Такъ скучно, брате, хотя въ воду кинься, скучно! цѣлый день поилъ дураковъ, а самъ ни капли въ ротъ не бралъ; напьюсь съ досады...“
— „Не ходи, Никита, потолкуй съ нами.“
„Съ вами теперь толковати, лучше воду толчи: только утомишься; и вамъ веселѣйше въ двоемъ; наговоритесь, пока есть время.“
— „Куда жь ты?“
„Поѣду съ горя до Варки въ корчму!..“
— „Что тебѣ за горе?“
„Грѣхъ пытати, брате Алексѣю! Развѣ менѣ не жаль тебе? Чортъ васъ знаетъ, за что я полюбилъ васъ, самъ не доберу толку! Еще тебе, знаю, ты человѣкъ съ характеромъ, а то и ю полюбилъ... кто нибудь подслушаетъ, смѣятись станетъ, а ей Богу полюбилъ! Будь она козакъ, и я бы ю полюбилъ — а она баба, но ей-
Русский перевод
светские люди, старые головы, крепкие души, а к обеду сдались, свалились с ног; я тогда за советом то к одному, то к другому: молчат, ни звука из уст, лежат, как осетры! Сам виноват, подумал я, перелил материалу. После обеда собрал я с десяток грамотеев, поставил перед ними целое ведро горилки и говорю: вы, братья, народ разумный, не нам, дуракам, чета, вы часто в бумаги заглядываете и знаете, что там к чему поставлено и что за чем руку тянет; дайте совет и помощь в таком деле: как оно будет?... «А будет так, как Бог даст», — отвечали они. — Разумно сказано! Сразу видно птицу по полёту, — прибавил я. Выпили они по два, по три михайлика, а всё молчат; смотрю — пьют уже по десятому; я вспомнил бедняг-характерников, что до сих пор храпят под валом, и сказал: а что же, панове, какой будет совет? Как решите дело? — «Вот что я тебе скажу, Никита, — начал один, — а что я скажу, так и будет: вся Сечь знает, что я умнейший человек». — «Где тебе быть умнейшим? Я умнейший», — сказал другой. — «Вы дураки; я умнейший!» — закричал третий, четвёртый, — и так подняли между собой грамотеи спор, крик, ругань, как ваши торговки на базаре в Гетманщине. Не успел я оглядеться, прислушаться, а они уже друг друга за чубы; переругались, надавали друг другу тумаков, словно петухи весной, и пошли в курень судиться; пропала только моя горилка!... А тут уже вечереет, так я пошёл к пану-отцу. Пан-отец меня выслушал и говорит: «Дело, брат, важное, не уйти Алексею от смерти!» — Неужто, батюшка, никак нельзя спасти? — спросил я. — «Нельзя, — сказал пан-отец, — такой закон на Сечи. Правда, если найдётся женщина, которая захотела бы прямо из-под топора или верёвки повести преступника в церковь и обвенчаться с ним, то его простят; но кто захочет опозорить себя? Да и откуда на Сечи возьмётся женщина? Люди в старину нарочно сделали такой закон: знали, что женщине неоткуда взяться». — Вот и всё тут, брат Алексей!... Беда!»
— «Беда, Никита! Видно, на то воля Божья! А всё же спаси тебя Бог. Господь вознаградит тебя за твоё старание».
«Так я выйду за Алексея! — почти вскрикнула Марина. — Я скажу перед всем народом, что....»
«Опять за своё. Что ты скажешь? Сама заварила кашу, да хочешь и расхлебать... Не до поросят свинье, когда её палят... Молчала бы лучше да Богу молилась... Прощай, Алексей!»
— «Куда ты?»
«Так тоскливо, брат, хоть в воду бросайся, тоскливо! Целый день поил дураков, а сам ни капли в рот не брал; напьюсь с досады...»
— «Не уходи, Никита, потолкуй с нами».
«С вами теперь толковать — лучше воду в ступе толочь: только устанешь; да и вам вдвоём веселее; наговоритесь, пока есть время».
— «Куда же ты?»
«Поеду с горя к Варке в корчму!..»
— «Какое у тебя горе?»
«Грех спрашивать, брат Алексей! Разве мне тебя не жаль? Чёрт вас знает, за что я вас полюбил, сам в толк не возьму! Тебя ещё понятно: ты человек с характером, а то и её полюбил... кто-нибудь подслушает — смеяться станет, а ей-богу, полюбил! Будь она казаком, я бы её и полюбил, — а она баба, но ей-