Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Лист 116 - с. 436
Скан издания 1853 года. Оригинал на галицком «язычии» и перевод на современный русский язык.
Оригинал
чтобы и тотъ проходилъ скоро и пришло радостное время нашего свиданія! И теперь, коли я, глядя на солнце, прощаюсь съ нимъ, можетъ быти, она въ замковской церквѣ, передъ образомъ Богоматери, лежитъ на колѣнахъ, радостно плачетъ и благодаритъ Ю... Чуетъ ли твое сердце, добрая Мати, что ты не увидишь больше сына, что онъ, убѣгая, якъ поганый человѣкъ изъ Пирятина, не попращавшись съ тобою, оставилъ безпомощно на старости, и завтра умретъ позорно?... Вотъ, что думалъ я, моя милая... А смерти я не боюсь, за гробомъ жизнь вѣчная!... Тамъ не плачутъ, не вздыхаютъ...“
„Такъ не розлучимся съ собою!“ весело сказала Марина: „мы станемъ жити разомъ вѣчно, вѣчно! не правда ли? Наши души будутъ летати на свѣтломъ облачку, сядутъ на море и поплывутъ съ волны на волну далеко — далеко, и никто имъ не скажетъ: куда вы? зачѣмъ вы? Мы будемъ свободнѣйшіи отъ небесныхъ птицъ, весело слетимъ на могилу, где будутъ покоитись наши кости; я розростусь надъ твоею могилою кустомъ калины, роскину вѣточки широко, чтобы твой прахъ не топтали люди, не пекло солнце; темною ночью вспомню нашу здѣшнюю жизнь, наше горе — и тихо заплачу, но едва взойдетъ солнце, отру слезы, да никто не видитъ ихъ, весело зашевелюсь, засмѣюсь дробными листочками и благовонными цвѣтками; молодый козакъ сорветъ вѣточку моихъ цвѣтовъ подаритъ ихъ своей милой; милая вплететъ мой цвѣтокъ себѣ межи косы — и больше полюбитъ козака; я съумѣю навѣяти, нашептати ей чары любви, — я любила на свѣтѣ... любила тебе, мой чернобровый козаче, тебе моя радость!...“
„Ого! якіи веселенькіи!“ сказалъ, входячи Никита.
„А чего же намъ печалитися?“ спытала Марина.
„Чей васъ просити?“
„Нѣтъ; но мы тутъ разомъ, и умремъ разомъ и будемъ всегда разомъ...“
Никита покачалъ головою.
— „Якъ намъ не радоватися, брате Никито!“ сказалъ Алексѣй: „попались въ бѣду; а тутъ якъ всѣ насъ любятъ, всѣ навѣщаютъ, приходятъ утѣшати...“
„Гмъ! Ось что! хитро сказано, по шляхоцки, изъ политики. На что людямъ перешкажати? Вамъ, я думаю, веселѣйше безъ третого... А то немило, что Алексѣй лихо думаетъ о Никитѣ, а Никита ось и теперь обѣщалъ вашимъ сторожамъ сорокъ михайликовъ вина, а меду сколько въ горло влѣзетъ, чтобы пустили увидѣти васъ, пару немудрыхъ Алексѣевъ... Господи прости, что бабу нарекаю мужескимъ именемъ!... На Никиту сердятся, а Никита цѣлый день поилъ стариковъ, говорилъ съ попомъ та съ письменными людьми якимъ бы средствіемъ спасти Пана Писаря. Богъ вамъ судья, братику!...“
„Чтоже они говорили?“ спытала Марина.
„У! яка быстра! довела до бѣды доброго козака та и не кается! Что говорили? Ничего неговорили. Ось, уже и плакати сбирается!“
— „Оставь ю, Никита;“ сказалъ Алексѣй, „грѣхъ оскорбляти женщину. Что? видно? нѣтъ надежды?“
„Та я только такъ, я знаю ихъ натуру; съ тобою другая рѣчь пойдетъ. Говорити то они говорили много, а толку мало; все ровно, что кашу варити изъ топора: хоть полъ дня кипитъ и шумитъ и пѣнится; сними съ огня котелокъ, хлебни ложкою — чистая вода, а топоръ самъ по себѣ остался... Поилъ я до обѣда стариковъ характерниковъ; ничего сказати, старо-
Русский перевод
чтобы и тот поскорее прошёл и настало радостное время нашей встречи! И теперь, когда я, глядя на солнце, прощаюсь с ним, она, может быть, в замковой церкви перед образом Богоматери стоит на коленях, радостно плачет и благодарит Её... Чует ли твоё сердце, добрая матушка, что ты больше не увидишь сына, что он, бежав, как негодный человек, из Пирятина, не простившись с тобой, оставил тебя беспомощной в старости и завтра умрёт позорной смертью?... Вот о чём я думал, моя милая... А смерти я не боюсь: за гробом — жизнь вечная!... Там не плачут, не вздыхают...»
«Так не разлучимся же мы с тобой! — весело сказала Марина. — Мы будем жить вместе вечно, вечно! Не правда ли? Наши души будут летать на светлом облачке, опустятся на море и поплывут с волны на волну далеко-далеко, и никто им не скажет: куда вы? зачем вы? Мы будем свободнее небесных птиц, весело слетим на могилу, где будут покоиться наши кости; я разрастусь над твоей могилой кустом калины, широко раскину веточки, чтобы люди не топтали твой прах, чтобы солнце его не пекло; тёмной ночью вспомню нашу здешнюю жизнь, наше горе — и тихо заплачу, но едва взойдёт солнце, утру слёзы, чтобы никто их не видел, весело зашевелюсь, засмеюсь мелкими листочками и благоуханными цветами; молодой казак сорвёт веточку моих цветов и подарит своей милой; милая вплетёт мой цветок себе в косы — и сильнее полюбит казака; я сумею навеять, нашептать ей чары любви: я любила на свете... любила тебя, мой чернобровый казак, тебя, моя радость!...»
«Ого! Какие весёленькие!» — сказал, входя, Никита.
«А отчего же нам печалиться?» — спросила Марина.
«Разве вас упрашивать?»
«Нет; но мы здесь вместе, и умрём вместе, и всегда будем вместе...»
Никита покачал головой.
— «Как же нам не радоваться, брат Никита! — сказал Алексей. — Попали в беду, а тут видишь, как все нас любят, все навещают, приходят утешать...»
«Гм! Вот оно что! Хитро сказано, по-шляхетски, с политикой. Зачем людям мешать? Вам, я думаю, веселее без третьего... А то немило, что Алексей дурно думает о Никите, а Никита вот и теперь обещал вашим сторожам сорок михайликов вина, а мёду — сколько в горло влезет, чтобы пустили повидать вас, пару неразумных Алексеев... Господи прости, что бабу называю мужским именем!... На Никиту сердятся, а Никита целый день поил стариков, говорил с попом да с грамотными людьми, каким бы способом спасти пана писаря. Бог вам судья, братец!...»
«Что же они говорили?» — спросила Марина.
«У! Какая прыткая! Довела до беды доброго казака, да и не кается! Что говорили? Ничего не говорили. Вот уже и плакать собирается!»
— «Оставь её, Никита, — сказал Алексей, — грех обижать женщину. Что? Видно, нет надежды?»
«Да я только так, я знаю их натуру; с тобой другой разговор пойдёт. Говорить-то они говорили много, а толку мало; всё равно что кашу из топора варить: хоть полдня кипит, и шумит, и пенится, — сними котелок с огня, хлебни ложкой — чистая вода, а топор сам по себе остался... Поил я до обеда стариков-характерников; ничего не скажешь, старо-