Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Лист 115 - с. 435

Скан издания 1853 года. Оригинал на галицком «язычии» и перевод на современный русский язык.

Зоря Галицкая, 1853: лист 115 из 135

Оригинал

радостію усмѣхаясь, сжимали другъ друга въ объятіяхъ. Но вотъ, уже солнце клонится къ западу; въ воздусѣ стало холоднѣйше; толпы козаковъ, шумно розговоривая бродили межь куренями, въ дали выигрывала бандурка плясовую пѣсню, роздавался топотъ розгульного тропака, неслись невнятныи слова пѣсни:

Отъ Полтавы до Прилуки
Заломали закаблуки,
Ой лихо! закаблуки!
Дамъ лиха закаблукамъ...

И усиленный тропакъ заглушалъ послѣдніи слова. Съ другой стороны роздавались торжественныи протяжныи звуки, и чистый мужескій голосъ пѣлъ:

На Чорному Морѣ, на бѣлому камнѣ
Ясненькій соколъ жалобно квилитъ проквиляе!...

Козацкій народъ, уставившись кругомъ, слухалъ пѣсню о храбромъ войсковомъ Писарѣ, — и самъ Писарь, сказанный на смерть, задумчиво стоялъ у кратъ, и слушая хвалебную пѣсню, тоскно глядѣлъ на солнце, идущее на западъ. Рѣзвая ласточка высоко носилась въ воздусѣ, весело щебетала, и опускаясь къ землѣ, вилась около тюрмы; недалеко передъ окномъ на старой крышѣ вытягался одинокій стебель якой-сь травки; онъ сквозился, блестѣлъ отъ косвенныхъ лучей солнца и колебимый вечернимъ вѣтеркомъ съ легка наклонялся къ тюрмѣ, будьто прощаясь съ заключенными. Въ очахъ Алексѣя показались слезы.

„О, не гляди такъ тоскно, мой милый!“ говорила Марина, заламывая бѣлыи рученьки: „твоя тоска розрываетъ менѣ сердце! Я, нерозумная, довела тебе до смерти... знаю, что ты думаешь.“

— „Перестань, Марино! перестань смущатись; не знаешь ты моихъ тяжкихъ думъ.“

„Знаю, знаю! Прощай, ты думаешь: ясное солнце, завтра не я уже буду глядѣти на тебе! Завтра въ то время веселая ласточка станетъ пѣти и летати, якъ и нынѣ, и спокойно уснетъ вечеромъ въ своемъ гнѣздочку, и тая хилая травка завтра будетъ еще колебатись на Божіемъ свѣтѣ, и якій-нибудь залетный жучокъ посѣтитъ ю одинокую, а мене уже не будетъ! Нестанетъ молодого удальца; будетъ меньше на свѣтѣ однимъ добрымъ козакомъ, а надармо вороный конь станетъ ждати на вѣрного козака — не пріидетъ больше его козакъ! Другій сядетъ на коня! Закрыются, ты думаешь, мои свѣтлыи очи! Сорветъ хищный воронъ чубъ съ моей буйной головы и совьетъ изъ него гнѣздо для своихъ дѣтей!...“ Рыданія перервали слова Марины.

— „Богъ съ тобою, моя ласточко! Якіи чорныи мысли пришли на тебе? Видитъ Богъ, я не думалъ того...“

„Знаю, ты думалъ, къ чему довела любовь наша?... Что изъ ней выйшло, кромѣ печали и несчастья?... Алексѣю, мой ненаглядный соколе! Чей я хотѣла того? Я несла тебѣ мою чистую любовь, мое непорочное сердце, а принесла — смерть!... Завтра умремъ, такъ возьми нынѣ мою чистую любовь... и съ тою любовью понесемся тамъ — высоко, — и будемъ жити съ нею, якъ не жили на семъ свѣтѣ, — весело, счастливо! — Такъ чего же ты тоскуешь, мой милый?“ сказала Марина, съ тихимъ упрекомъ смотря въ очи Алексѣю.

— „Не за себе тоскую я; ахъ, я вспомнулъ Пирятинъ, мою старуху-матерь! можетъ быти, въ то самое время она узнала отъ Герцика о моихъ почестьяхъ, помолодѣла, думая скоро увидѣти мене... И можетъ быти, она глядитъ, тамъ далеко, въ Пирятинѣ, на то самое солнце и проситъ Бога, чтобы сокрылось оно чѣмъ скорше за гору, выводило скорше другій день, та

Русский перевод

радостью улыбаясь, сжимали друг друга в объятиях. Но вот солнце уже клонится к закату; в воздухе похолодало; толпы казаков, шумно разговаривая, бродили между куренями, вдали бандура наигрывала плясовую, раздавался топот разгульного тропака, доносились невнятные слова песни:

От Полтавы до Прилук
Поломали каблуки,
Ой беда! каблуки!
Задам жару каблукам...

И усилившийся тропак заглушал последние слова. С другой стороны раздавались торжественные протяжные звуки, и чистый мужской голос пел:

На Чёрном море, на белом камне
Ясный сокол жалобно кличет-причитает!...

Казацкий народ, обступив певца, слушал песню о храбром войсковом писаре, — а сам писарь, осуждённый на смерть, задумчиво стоял у решётки и, слушая хвалебную песню, тоскливо смотрел на солнце, уходившее на запад. Резвая ласточка высоко носилась в воздухе, весело щебетала и, опускаясь к земле, вилась около темницы; невдалеке перед окном на старой крыше тянулся вверх одинокий стебелёк какой-то травки; он просвечивал, блестел в косых лучах солнца и, колеблемый вечерним ветерком, слегка наклонялся к темнице, словно прощаясь с узниками. На глазах у Алексея показались слёзы.

«О, не смотри так тоскливо, мой милый! — говорила Марина, ломая белые ручки. — Твоя тоска разрывает мне сердце! Я, неразумная, довела тебя до смерти... я знаю, о чём ты думаешь».

— «Перестань, Марина! Перестань тревожиться; не знаешь ты моих тяжких дум».

«Знаю, знаю! Ты думаешь: прощай, ясное солнце, завтра уже не я буду глядеть на тебя! Завтра в это время весёлая ласточка будет петь и летать, как и сегодня, и спокойно уснёт вечером в своём гнёздышке, и эта хилая травка завтра ещё будет колебаться на Божьем свете, и какой-нибудь залётный жучок навестит её, одинокую, а меня уже не будет! Не станет молодого удальца; одним добрым казаком на свете станет меньше, а вороной конь напрасно будет ждать верного казака — не придёт больше его казак! Другой сядет на коня! Закроются, думаешь ты, мои ясные очи! Хищный ворон вырвет чуб с моей буйной головы и совьёт из него гнездо для своих детей!...» Рыдания прервали слова Марины.

— «Бог с тобой, ласточка моя! Какие чёрные мысли пришли тебе в голову? Видит Бог, я этого не думал...»

«Знаю, ты думал: к чему привела наша любовь?... Что из неё вышло, кроме печали и несчастья?... Алексей, ненаглядный мой сокол! Разве я этого хотела? Я несла тебе мою чистую любовь, моё непорочное сердце, а принесла — смерть!... Завтра мы умрём, так возьми же сегодня мою чистую любовь... и с этой любовью мы унесёмся туда — высоко, — и будем жить с нею так, как не жили на этом свете, — весело, счастливо! — Так отчего же ты тоскуешь, мой милый?» — сказала Марина, с тихим упрёком глядя Алексею в глаза.

— «Не о себе тоскую я; ах, я вспомнил Пирятин, мою старушку-мать! Может быть, в это самое время она узнала от Герцика о моих почестях, помолодела, думая вскоре увидеть меня... И, может быть, она смотрит там, далеко, в Пирятине, на это самое солнце и просит Бога, чтобы оно поскорее скрылось за гору, поскорее вывело новый день, да