Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Лист 105 - с. 425
Скан издания 1853 года. Оригинал на галицком «язычии» и перевод на современный русский язык.
Оригинал
товарищи не злы, но суровы и неумолимы, когда кто нарушаетъ ихъ законъ. Бѣда, если тебе узнаютъ! У мене сердце замираетъ, коли подумаю... Я боюсь, чтобы тотъ Герцикъ...“
„Что за нужда Герцику мѣшатись въ ваши войсковыи дѣла? Онъ не Запорожецъ, а твой пріятель; и онъ не узналъ мене!..“
— „Послѣдному то я не вѣрю; у него очи якъ у кота; скажи лучше, что ему выгоднѣйше не измѣняти намъ.“
„Розумѣется... Остави свои черныи думы, посмотри на мене веселѣйше, пріятнѣйше!“
— „Радъ бы оставити, та сами лѣзутъ въ голову. Снова думаю: таже Герцикъ зналъ, что ты убѣжала?“
„Онъ оставалъ въ Лубнахъ, въ нашемъ домѣ, такъ вѣрно зналъ.“
— „Чемужь онъ менѣ того не сказалъ? Якъ думаю, тутъ есть не доброе...“
„Ничего! Вотъ, ты менѣ дай доброго коня, я поѣду прямо на зимовникъ Касьяна, и тамъ подожду тебе; отецъ вѣрно согласится на нашу сватьбу; а не согласится — Богъ съ нимъ; займемъ кусокъ степи, сдѣлаемъ землянку и будемъ жити.“
Тутъ начались толки, планы о будущемъ, увѣренія въ любвѣ, клятвы; наконецъ, Алексѣй наразъ будьто вздрогнулъ и торопливо сказалъ: „Пора намъ ѣхати; ночь коротка; чуешь, якъ стало свѣжо въ палатцѣ, вскорѣ станетъ свѣтати. Менѣ не можно отдалятись, я тебѣ дамъ за проводника Никиту; онъ человѣкъ добрый, любитъ мене и менѣ не измѣнитъ; боюсь только, что онъ пьяный... Ну, пойдемъ! Боже мой! слышишь, кто-сь розговориваетъ за палаткою...“
Марина молча кивнула головою.
— „Такъ, розговориваютъ; не бойся, то запоздалыи гуляки, я сейчасъ прогоню ихъ...“
Алексѣй быстро роздвинулъ полы палатки и остановился: на дворѣ уже совсѣмъ розсвѣтало; передъ палаткою стоитъ толпа козаковъ.
— „Что вамъ надобно?“ спросилъ Алексѣй.
„Власть твоя, Пане Писарь,“ отвѣчали козаки: „а такъ дѣлати не годится. Не долго будетъ стояти наша Сѣчь, коли начальство само станетъ ругатись нашимъ законамъ; коли...“
— „Идите, братья, спати!.. вы со вчерашного похмѣлья...“
„Дай Господи, чтобы то было съ похмѣлья! Ось, я сорокъ лѣтъ на Сѣчи, а никогда съ похмѣлья не проснилось такое, якъ на яву совершается,“ говорилъ сѣдый козакъ: „якъ можно скрывати на Сѣчи женщину? отъ женщины и въ раю человѣку житья не было; а пусти ю въ Сѣчь...“
„Жаль, что изъ моего куреня вышелъ такій грѣшникъ!“ сказалъ Куренный Атаманъ: „испоконвѣку не было на Поповичевскомъ куренѣ такого пятна.“
„Гей, якое беззаконіе!“ говорили многіи голоса громче и громче: „вотъ оно нечистое искушеніе! ось сидитъ она. Возьмемъ ю, хлопцы, и прямо къ Кошевому.“
„Вы врете!“ сказалъ Алексѣй: „идите себѣ съ Богомъ, или вамъ зло будетъ.“
„Нѣтъ, нѣтъ;“ кричали козаки: „лицари не врутъ; можетъ, врутъ письменныи, въ школѣ выучились; еще передъ свѣтомъ намъ сказали, что у Писаря въ палатцѣ женщина; такъ мы собрались сюда и слышали вашу бесѣду, и ваши поцѣлуи, — все слышали, и Попа призвали...“
— „Коли такъ, да будетъ такъ; у мене въ палатцѣ женщина: она моя невѣста. Не хотѣлъ я оскорбляти товариства и
Русский перевод
товарищи не злы, но суровы и неумолимы, когда кто-нибудь нарушает их закон. Беда, если тебя узнают! У меня сердце замирает, как подумаю... Я боюсь, как бы этот Герцик...»
«Какая нужда Герцику вмешиваться в ваши войсковые дела? Он не запорожец, а твой приятель; и он меня не узнал!..»
— «Последнему-то я не верю: у него глаза, как у кота; скажи лучше, что ему выгоднее нас не выдавать».
«Разумеется... Оставь свои чёрные думы, посмотри на меня повеселее, поласковее!»
— «Рад бы оставить, да сами лезут в голову. Опять думаю: ведь Герцик знал, что ты убежала?»
«Он оставался в Лубнах, в нашем доме, так что наверняка знал».
— «Отчего же он мне этого не сказал? Как подумаю — тут что-то недоброе...»
«Ничего! Вот что: дай мне доброго коня, я поеду прямо на зимовник Касьяна и там подожду тебя; отец, наверное, согласится на нашу свадьбу, а не согласится — Бог с ним: займём кусок степи, выроем землянку и будем жить».
Тут начались разговоры, планы на будущее, уверения в любви, клятвы; наконец Алексей вдруг словно вздрогнул и торопливо сказал: «Пора нам ехать; ночь коротка; чуешь, как посвежело в палатке, — скоро начнёт светать. Мне отлучаться нельзя; я дам тебе в провожатые Никиту: он человек добрый, любит меня и не выдаст; боюсь только, что он пьян... Ну, пойдём! Боже мой! Слышишь — кто-то разговаривает за палаткой...»
Марина молча кивнула головой.
— «Да, разговаривают; не бойся, это запоздалые гуляки, я сейчас их прогоню...»
Алексей быстро раздвинул полы палатки и остановился: на дворе уже совсем рассвело; перед палаткой стоит толпа казаков.
— «Что вам надо?» — спросил Алексей.
«Твоя воля, пан писарь, — отвечали казаки, — а так поступать не годится. Недолго простоит наша Сечь, если начальство само станет попирать наши законы; если...»
— «Ступайте, братцы, спать!.. Вы со вчерашнего похмелья...»
«Дай Господи, чтобы это было с похмелья! Вот я сорок лет на Сечи, а никогда с похмелья не снилось такого, что наяву творится, — говорил седой казак. — Как можно прятать на Сечи женщину? Из-за женщины и в раю человеку житья не было, а пусти её на Сечь...»
«Жаль, что из моего куреня вышел такой грешник! — сказал куренной атаман. — Испокон веку не бывало на Поповичевском курене такого пятна».
«Эй, какое беззаконие! — всё громче и громче говорили многие голоса. — Вот оно, нечистое искушение! Вон она сидит. Возьмём её, хлопцы, — и прямо к кошевому».
«Вы лжёте! — сказал Алексей. — Ступайте себе с Богом, не то вам будет худо».
«Нет, нет! — кричали казаки. — Рыцари не лгут; лгут, может быть, грамотеи, в школе выучились; ещё до рассвета нам сказали, что у писаря в палатке женщина; вот мы и собрались сюда и слышали вашу беседу, и ваши поцелуи, — всё слышали, и попа позвали...»
— «Коли так, да будет так: у меня в палатке женщина; она моя невеста. Не хотел я оскорблять товарищества и