Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Лист 103 - с. 423
Скан издания 1853 года. Оригинал на галицком «язычии» и перевод на современный русский язык.
Оригинал
чѣмъ разъ выразительнѣйше, и чешскіи вельможи стали употребляти нѣмецкій языкъ. Межь всѣми словенскими народами суть только одни Чехи, у которыхъ встрѣчаемъ средовѣчное рыцарство, происшедшее изъ частыхъ съ Нѣмцами сообщеній. — (П. с.)
Чайковскій
Украинская повѣсть.
XII.
Скромно стоялъ у дверей молодый козакъ, опустивши очи въ землю, судорожно поворочивая въ рукахъ красивую кабардинскую шапочку. Алексѣй взглянулъ на него, протеръ очи и почти шопотомъ сказалъ: „Боже мой! или я обманулся, или то Марина!...“
Двѣ чистыи слезы покотились по лицу молодого козака; онъ поднялъ очи, выпустилъ изъ рукъ шапочку и уже лежалъ на груди Алексѣя, тихо повторяя: „Я, мой милый! я, мой ненаглядный Алексѣю!..“
И долго они ничего не говорили, глядѣли другъ на друга, смѣялись, плакали и, сливаясь горячими устами въ одинъ безконечный поцѣлуй, уносились далеко отъ земли.
За всѣ печали, заботы и страданія, за всю тяжесть туземной жизни, великій творецъ щедро нагородилъ человѣка, давши ему молодость и — любовь!..
— „Якъ же досталась сюда, моя голубко!“ пыталъ Алексѣй: „якъ ты оставила отца и прошла пустыи вольныи степи?“
„Помнишь ты страшный вечеръ, когда отецъ засталъ насъ на островѣ?... Я сказала тебѣ: бѣжи скорше, бѣжи на Сѣчь, я тебѣ приказываю! И ты убѣжалъ, поцѣловавъ мене, а изъ за дерева вышелъ отецъ, грозно посмотрѣлъ на мене, поднялъ надо мною сжатую руку, — и остановился, будьто неживый; потомъ ударилъ себе кулакомъ въ чело и тихо, жалобно сказалъ: „не гляди на мене такъ страшно! ты похожа на мою покойницу... поѣдемъ домой!“ отвернулся и пошелъ; я за нимъ иду и ногъ не слышу. Пришли къ берегу, тамъ стоитъ лодка, въ лодцѣ Гадюка и Герцикъ. Отецъ сказалъ имъ весело: „Я проходился по острову и доньку нашелъ; она тутъ же проходилась!“ Мы сѣли и пріѣхали домой.“
— „А ты не видала здѣсь Герцика?“ съ безпокойствомъ пыталъ Алексѣй.
„Якъ же! онъ съ нами встрѣтился у самой твоей палатки, и не узналъ мене, только сказалъ Никитѣ: проведи мене, добрый человѣче, къ Полтавскому куреню.“
— „И ты его съ разу узнала?“
„Узнала; мѣсяцъ бо свѣтитъ яко въ день... Чего ты засумовался?“
— „Ничего. Тебѣ надобно бѣжати скорше изъ Сѣчи. Если узнаютъ, что ты здѣсь, будетъ лихо, мы можемъ заплатити житьемъ.“
„Лишь бы разомъ, я готова умерти — но съ тобою!“
— „Къ чему умирати, когда мы будемъ жити разомъ счастливо, спокойно? Нашъ Кошевый писалъ нынѣ къ твоему отцу: онъ тебе для мене сваталъ, а Кошевого требуетъ теперь твой отецъ. Якъ думаешь: благословитъ насъ отецъ?“
„Богъ знаетъ, его не розгадаешь! Разъ онъ пріишелъ до мене утромъ, а я плакала. „Знаю,“ сказалъ онъ, „чего ты, дурна, плачешь. Кобы менѣ поймати того Алексѣя...“ Такъ что бы было? спытала я. „О знаю, что бы съ нимъ сдѣлалъ!“ отрекъ онъ грозно. Я больше заплакала и пойшла въ садъ; мои цвѣты цвѣтутъ и наклоняются одинъ къ другому; на нихъ ползаютъ, вокругъ летаютъ мушки, жучки, пчелы, всѣ разомъ, всѣ роемъ, а я одна на свѣтѣ, подумала я, якъ тотъ подсолнечникъ,
Русский перевод
всё выразительнее, и чешские вельможи стали употреблять немецкий язык. Из всех славянских народов только у чехов мы встречаем средневековое рыцарство, возникшее из частых сношений с немцами. — (Продолжение следует.)
Чайковский
Украинская повесть.
XII.
Скромно стоял у дверей молодой казак, опустив глаза в землю и судорожно вертя в руках красивую кабардинскую шапочку. Алексей взглянул на него, протёр глаза и почти шёпотом сказал: «Боже мой! Или я обманулся, или это Марина!...»
Две чистые слезы скатились по лицу молодого казака; он поднял глаза, выронил из рук шапочку и уже лежал на груди Алексея, тихо повторяя: «Я, мой милый! Я, мой ненаглядный Алексей!..»
И долго они ничего не говорили, глядели друг на друга, смеялись, плакали и, слившись горячими устами в один бесконечный поцелуй, уносились далеко от земли.
За все печали, заботы и страдания, за всю тяжесть земной жизни великий Творец щедро вознаградил человека, дав ему молодость и — любовь!..
— «Как же ты сюда попала, голубка моя? — расспрашивал Алексей. — Как ты оставила отца и прошла пустынные вольные степи?»
«Помнишь ли ты тот страшный вечер, когда отец застал нас на острове?... Я сказала тебе: беги скорее, беги на Сечь, я тебе приказываю! И ты убежал, поцеловав меня, а из-за дерева вышел отец, грозно посмотрел на меня, поднял надо мной сжатую руку — и застыл, будто неживой; потом ударил себя кулаком в лоб и тихо, жалобно сказал: „Не гляди на меня так страшно! Ты похожа на мою покойницу... поедем домой!“ — отвернулся и пошёл; я иду за ним и ног под собой не чую. Пришли к берегу, там стоит лодка, в лодке Гадюка и Герцик. Отец весело сказал им: „Я прогуливался по острову и дочку нашёл; она тут же прогуливалась!“ Мы сели и приехали домой».
— «А ты не видела здесь Герцика?» — с беспокойством спросил Алексей.
«Как же! Он встретился с нами у самой твоей палатки и меня не узнал, только сказал Никите: проводи меня, добрый человек, к Полтавскому куреню».
— «И ты его сразу узнала?»
«Узнала: месяц ведь светит, как днём... Отчего ты загрустил?»
— «Ничего. Тебе надо поскорее бежать из Сечи. Если узнают, что ты здесь, будет беда; мы можем заплатить жизнью».
«Лишь бы вместе, — я готова умереть, но с тобой!»
— «К чему умирать, когда мы будем жить вместе счастливо, спокойно? Наш кошевой написал сегодня твоему отцу: он сватал тебя за меня, а теперь твой отец требует к себе кошевого. Как думаешь, благословит нас отец?»
«Бог знает, его не разгадаешь! Однажды он пришёл ко мне утром, а я плакала. „Знаю, — сказал он, — отчего ты, дурочка, плачешь. Если бы мне поймать этого Алексея...“ — „И что бы было?“ — спросила я. „О, знаю, что бы я с ним сделал!“ — грозно ответил он. Я заплакала ещё сильнее и пошла в сад; мои цветы цветут и склоняются друг к другу; на них ползают, вокруг летают мушки, жучки, пчёлы — все вместе, все роем, а я одна на свете, подумала я, как тот подсолнух,