Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Лист 92 - с. 354
Скан издания 1853 года. Оригинал на галицком «язычии» и перевод на современный русский язык.
Оригинал
ныи колеса, особливо же — строилъ удивительныи часы. Во всемъ Лубенскомъ полку была извѣстна такъ звана ходячая картина: на картинѣ той былъ изображеный млынъ, истый вѣтренный млынъ, въ якихъ Христіяне мелютъ муку; только та не молола муку, а перемеливала старыхъ бабъ на молодыхъ. Истинно!... День и ночь шевелились на томъ млынѣ папѣровыи крыла и въ одну дверь входили старыи — престарыи бабы; скверныи, прескверныи, — будьто лѣкарство отъ трясавицы; а въ другу выходили изъ млына молодыи молодички и дѣвочки свѣжіи, красненькіи, чернобровыи, полногрудыи, съ такими ямочками на щечкахъ, что поцѣловати хочется... Якъ жаль, что теперь перемерли уже люди, видѣвшіи тую ходячую картину Герцика: они бы розсказали про ню лучше насъ.
И еще былъ у Полковника Ивана вѣрный слуга Гадюка: вѣчно безъ шапки, босый, нечесаный, съ немытыми руками, съ нечеловѣчьими ногтями на рукахъ. На войнѣ онъ всегда былъ за Полковникомъ съ огромною палкою на плечу и съ фляшкою въ рукахъ; въ мирное время спалъ, якъ медвѣдь лѣтомъ, свернувшись въ клубокъ на полу, у порога полковничьей спальни, и готовилъ полковнику обѣдъ.
Про силу Гадюки до сихъ поръ ходятъ преданія межь простолюдинами въ Пирятинѣ. Одинъ только Гадюка могъ безкарно говорити Полковнику горькіи истины, противорѣчилъ ему и даже сварилъ, якъ на ровного. Иногда Полковникъ напомнилъ Гадюцѣ, что онъ слуга и привелъ его къ молчанію. Гадюка склонилъ голову, сверкнулъ изъ подлобья очима и замолчалъ; но ночію пошелъ до млына, снялъ огромный жерновый камень, принесъ его и завалилъ нимъ двери полковничьей спальни. Рано Полковникъ хотѣлъ выйдти — не можно, не пускаетъ камень.
„То твои штуки?“ спросилъ изъ-за дверей Полковникъ.
— „Мои,“ хладнокровно отвѣчалъ Гадюка.
„Отвали камень.“
— „Ты панъ, старшій, сильнѣйшій отъ мене: тебѣ то легче сдѣлати.“ —
„Да я не могу.“
— „А мнѣ не хочется.“ — И сказавши тое, Гадюка вышелъ изъ комнаты. Позвали десять козаковъ, и на силу они отодвигнули отъ дверей камень. Полковникъ вышелъ, посмотрѣлъ на камень, покачалъ головою, засмѣялся и возвавши Гадюку, далъ ему великій стаканъ горѣлки.
(Продолженіе слѣдуетъ.)
Ночь зимовая
(Два образки.)
I.
Ночь была дика, зимовая. По улицамъ бушевалъ полночный вѣтеръ, и никто изъ горожанъ не проходилъ ними; только сюда туда проѣзжали Панскіи повозы, глухо гуркотая по замерзлому бруку. Молодый, богатый, веселый графъ Станиславъ давалъ подъ тотъ же часъ велелѣпный баль, пиръ найоказальшій той зимы; великій свѣтъ столицы былъ къ нему спрошенъ. Дворецъ перемѣнился въ чародѣйное сѣдлище духовъ. Яркіи свѣтила, порозвѣшаныи густыми рядами по комнатамъ, блестѣли якъ великіи перлы, розливая огненныи струи по пространному подворью и сосѣднимъ улицамъ, а пламя походней и несчисленныхъ лампадъ розсылало теплоту въ окрестность дворца на перекоръ проницательной стужи. Для наблюданія порядка порозставляно сторожей и придворныхъ слугъ, такъ чтобы врывающіися со всѣхъ сторонъ тол-
Русский перевод
ные колёса, а особенно строил удивительные часы. Во всём Лубенском полку была известна так называемая «ходячая картина»: на этой картине была изображена мельница, настоящая ветряная мельница, на каких христиане мелют муку; только мелола она не муку, а перемалывала старых баб в молодых. Ей-богу!... День и ночь шевелились на той мельнице бумажные крылья, и в одну дверь входили старые-престарые бабы — мерзкие, премерзкие, хоть вместо лекарства от лихорадки, а из другой выходили молодые молодички и девушки — свежие, румяные, чернобровые, полногрудые, с такими ямочками на щёчках, что так и хочется поцеловать... Как жаль, что теперь уже вымерли люди, видевшие эту ходячую картину Герцика: они рассказали бы о ней лучше нас.
Был у полковника Ивана ещё и верный слуга Гадюка — вечно без шапки, босой, нечёсаный, с немытыми руками, с нечеловеческими ногтями на руках. На войне он всегда был при полковнике с огромной палкой на плече и с флягой в руках; в мирное время спал, как медведь летом, свернувшись клубком на полу у порога полковничьей спальни, и готовил полковнику обед.
О силе Гадюки до сих пор ходят предания среди простого народа в Пирятине. Один только Гадюка мог безнаказанно говорить полковнику горькие истины, перечил ему и даже бранился с ним, как с равным. Однажды полковник напомнил Гадюке, что тот слуга, и заставил его замолчать. Гадюка склонил голову, сверкнул исподлобья глазами и замолчал; но ночью пошёл на мельницу, снял огромный жёрнов, принёс его и завалил им дверь полковничьей спальни. Утром полковник хотел выйти — нельзя: камень не пускает.
«Это твои штуки?» — спросил из-за двери полковник.
— «Мои», — хладнокровно ответил Гадюка.
«Отвали камень».
— «Ты пан, старший, сильнее меня: тебе это легче сделать». —
«Да я не могу».
— «А мне не хочется». — И, сказав это, Гадюка вышел из комнаты. Позвали десять казаков, и они насилу отодвинули камень от двери. Полковник вышел, посмотрел на камень, покачал головой, засмеялся и, подозвав Гадюку, дал ему большой стакан горилки.
(Продолжение следует.)
Зимняя ночь
(Две картинки.)
I.
Ночь была дикая, зимняя. По улицам бушевал полночный ветер, и никто из горожан по ним не ходил; лишь кое-где проезжали господские кареты, глухо громыхая по замёрзшей мостовой. Молодой, богатый, весёлый граф Станислав давал в тот же час великолепный бал — самое пышное празднество той зимы; на него был приглашён весь большой свет столицы. Дворец превратился в волшебную обитель духов. Яркие светильники, развешанные густыми рядами по комнатам, блестели, как огромные жемчужины, разливая огненные струи по просторному двору и соседним улицам, а пламя факелов и бесчисленных лампад разливало тепло вокруг дворца наперекор пронизывающей стуже. Для поддержания порядка были расставлены сторожа и придворные слуги, чтобы врывавшиеся со всех сторон тол-