Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Лист 91 - с. 353
Скан издания 1853 года. Оригинал на галицком «язычии» и перевод на современный русский язык.
Оригинал
черезъ тебе. Да проститъ тебе Богъ; ты дѣлалъ свое дѣло, ты былъ мой начальникъ по закону Божію; не твоя вина, что ты не понималъ мене. Не доведи жь до того дочери; будь ей отцемъ и матерью, слышишь, Иване?... Слаба женщина, часто одинъ взглядъ убиваетъ ю...“
Полковникъ былъ ростроганъ; уже очистительная слеза роскаянія закрутилась было въ очахъ его; но вспомнувши, что онъ козакъ, Полковникъ пересилилъ себе, проглотилъ непрошенную гостью, вздохнулъ — и на похоронахъ жены напился до пьяна.
По смерти жены, Полковникъ сдѣлался еще сумнѣйшимъ; тайная задумчивость примѣшалась въ его характеръ; онъ запивалъ внутреннее безпокойство виномъ и майже кождого дня къ вечеру бывалъ въ такомъ состояніи, якъ-будьто сейчасъ вернулся съ похоронъ покойной жены. По утрамъ онъ часто ласкалъ Марину, но, подхмѣлившись, тотчасъ удалялъ ю, говоря: „Ступай себѣ, донько, въ свою свѣтлицу, у мене суть свои козацкіи дѣла: не пристало тебѣ ихъ слушати; ты такая, якъ твоя... царство ей небесное! Такъ ступай; не бойся, не росплачусь!...“
Полковникъ посылалъ за кобзаремъ и пилъ, и слушалъ его пѣсни, и кидалъ ему дробныи гроши; если пѣсня подобалась, то щелкалъ его пальцемъ по лбу, проговоривая: „врешь, сиромаха! не такъ! ты пьянъ и не выспался!...“
А иногда онъ потѣшался съ Герцикомъ.
Герцикъ былъ у Полковника что-то въ родѣ дурачка и пріятеля; его жизнеописанье немногосложно. Когда-то козаки розграбили и спалили одно польское мѣстечко. Что могло горѣти — сгорѣло, что могло убѣжати — розбѣжалось. Полковникъ Иванъ роскурилъ головнею изъ пожару свою люльку, сѣлъ на бочку и началъ судити плѣнниковъ. Привели хлопчика лѣтъ шестнадцати, съ быстрыми сѣрыми очима и коротко-подстриженною головою.
„Ты жидъ?“ спросилъ Полковникъ.
„Нѣтъ, я Нѣмецъ,“ отвѣчалъ хлопецъ.
„Врешь! ты говоришь якъ жидъ, смотришь якъ жидъ; а голову подстригъ, чтобы обмануть мене. Хлопцы! испытывати его, пока не признается, что онъ жидъ — да и повѣсити.“
„Ей Богу я Нѣмецъ, заѣзжій Нѣмецъ; я не воевалъ съ вами, я люблю васъ.“
„Спаси-Богъ за любовь. Такъ повѣсьте его не допрашивая.“
Хлопецъ упалъ до ногъ Полковнику, умолялъ о пощаду, обѣщалъ служити ему вѣрно до гроба и объявилъ, что онъ знаетъ всякіи науки, даже дѣлаетъ часы.
„Посмотримъ,“ сказалъ Полковникъ, вынимая изъ кишени часы въ видѣ великого яйца: „вотъ та штука третого дня стала — и ни съ мѣстца; я и встряхивалъ ю, и дулъ въ середину — ничего не помагаетъ, а штука дорогая, ваша, нѣмецкая. Коли поправишь сейчасъ — жити тебѣ въ свѣтѣ, а непоправишь — не сердись... Начинай!“
Хлопецъ, дрожа отъ страха, присѣлъ на землю и со страхомъ отворилъ часы. Но чѣмъ больше розсматривалъ, тѣмъ ставался спокойнѣйшимъ. Полковникъ не успѣлъ осудити десятка плѣнныхъ, уже Нѣмецъ, усмѣхаясь, подалъ ему часы.
„Хорошо,“ сказалъ Полковникъ съ удовольствіемъ прислушиваясь звонкому ходу маятника: „хорошо, а якъ зовутъ тебе?“
„Герцикъ.“
„Хлопцы! дайте Герцику кафтанъ и шапку; онъ поѣдетъ съ нами.“
Съ тѣхъ поръ Герцикъ остался при особѣ Полковника, увеселялъ его розличными штуками, дѣлалъ транспаренты, огнен-
Русский перевод
из-за тебя. Да простит тебя Бог: ты делал своё дело, ты был моим господином по закону Божию; не твоя вина, что ты меня не понимал. Не доведи же до того дочь; будь ей отцом и матерью, слышишь, Иван?... Слаба женщина: часто один взгляд убивает её...»
Полковник был растроган; очистительная слеза раскаяния уже было навернулась у него на глазах; но, вспомнив, что он казак, полковник пересилил себя, проглотил непрошеную гостью, вздохнул — и на похоронах жены напился допьяна.
После смерти жены полковник стал ещё угрюмее; к его характеру примешалась тайная задумчивость; внутреннее беспокойство он заливал вином и почти каждый день к вечеру бывал в таком состоянии, будто только что вернулся с похорон покойной жены. По утрам он часто ласкал Марину, но, подвыпив, тотчас отсылал её, говоря: «Ступай себе, дочка, в свою светлицу, у меня свои казацкие дела: не пристало тебе их слушать; ты такая же, как твоя... царство ей небесное! Так ступай; не бойся, не расплачусь!...»
Полковник посылал за кобзарём, пил, слушал его песни и бросал ему мелкие деньги; если песня нравилась, щёлкал его пальцем по лбу, приговаривая: «Врёшь, бедолага! Не так! Ты пьян и не выспался!...»
А иногда он потешался с Герциком.
Герцик был у полковника чем-то вроде шута и приятеля; его жизнеописание несложно. Однажды казаки разграбили и сожгли одно польское местечко. Что могло гореть — сгорело, что могло убежать — разбежалось. Полковник Иван раскурил от головни с пожарища свою трубку, сел на бочку и начал судить пленных. Привели паренька лет шестнадцати с быстрыми серыми глазами и коротко остриженной головой.
«Ты еврей?» — спросил полковник.
«Нет, я немец», — отвечал паренёк.
«Врёшь! Ты говоришь, как еврей, смотришь, как еврей, а голову остриг, чтобы меня обмануть. Хлопцы! Допрашивать его, пока не признается, что он еврей, — да и повесить».
«Ей-богу, я немец, заезжий немец; я с вами не воевал, я вас люблю».
«Спаси Бог за любовь. Так повесьте его без допроса».
Паренёк упал полковнику в ноги, молил о пощаде, обещал служить ему верно до гроба и объявил, что знает всякие науки, даже делает часы.
«Посмотрим, — сказал полковник, вынимая из кармана часы величиной с большое яйцо, — вот эта штука третьего дня встала — и ни с места; я и встряхивал её, и дул внутрь — ничего не помогает, а штука дорогая, ваша, немецкая. Если сейчас починишь — жить тебе на свете, а не починишь — не обессудь... Начинай!»
Паренёк, дрожа от страха, присел на землю и с опаской открыл часы. Но чем дольше он их разглядывал, тем спокойнее становился. Полковник не успел осудить и десятка пленных, как немец с улыбкой подал ему часы.
«Хорошо, — сказал полковник, с удовольствием прислушиваясь к звонкому ходу маятника, — хорошо; а как тебя зовут?»
«Герцик».
«Хлопцы! Дайте Герцику кафтан и шапку; он поедет с нами».
С тех пор Герцик остался при особе полковника, забавлял его разными штуками, делал транспаранты, огнен-