Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Лист 90 - с. 352
Скан издания 1853 года. Оригинал на галицком «язычии» и перевод на современный русский язык.
Оригинал
давались звуки пѣсни; съ послѣдними отголосками ей сливалась жаркая молитва бѣдной дѣвочки о Алексѣю; пѣсни умолкали, — но долго еще Марина лежала на колѣнахъ передъ образомъ Богоматери, украшеннымъ цвѣточными вѣнками, и молилась, и плакала, сама не зная зачѣмъ.
II.
Судячи по теперѣшнимъ образованнымъ, милымъ, снизходительнымъ Полковникамъ, неможно составити себѣ даже приблизительного понятія о Полковнику малорусскомъ временъ Гетманщины. Въ немъ сосредоточивалась власть военная и гражданская цѣлой области; онъ былъ и военачальникъ, и судья, и правитель; онъ безгранично, безъотвѣтно роспоряжался въ своемъ полку. Правда, право жизни и смерти было закономъ предъоставлено Гетману; но нерѣдко Полковники нарушали тое право и даже карали самовольно преступниковъ. Кто смѣлъ жаловатись на Полковниковъ? — Одѣтыи въ серебро и золото, украшенныи клейнодами, знаками своей власти, окруженныи многочисленною вооруженною свитою, съ азіятскою пышностію являлись они передъ народомъ — и города и села преклонялись, уважая ихъ военныи доблести и трепеща передъ ихъ властію. Въ народѣ воинственномъ, полудикомъ, иначе и быти не могло. Суровость, важность и гордость украинского Полковника XVI вѣка были розумною необходимостію.
Пышны, грозны, суровы были Полковники, но грознѣйшій и суровѣйшій изъ всѣхъ былъ Полковникъ Лубенскій Иванъ. Въ молодости, онъ славился между козаками упорствомъ и бѣшеною отвагою въ сраженіяхъ, что тогда почиталось найбольшею добродѣтелью и доставило ему потомъ полковничье достоинство. Покойную жену свою онъ любилъ, и таки дуже любилъ, но, считая неприличнымъ доброму козаку показывати якое-нибудь чувство, особливо къ женщинѣ, онъ обходился съ нею сурово, деспотически. „Баба — дрянь!“ часто говорилъ Полковникъ: „ни силы, ни характера! Кобы были на свѣтѣ однѣ бабы, давно бы ихъ всѣхъ перебили Татары. На что былъ Гетманъ Сагайдачный, добрая голова! а промѣнялъ жену за тютюнъ да люльку, — и еще сложилъ пѣсню:
Менѣ съ женкою не водиться,
А тютюнъ да люлька
Козаку въ дорозѣ
Снадобится!...“
Въ Крымскомъ походѣ, Полковникъ Иванъ заболѣлъ на пропастницу. Ему не совѣтовали ѣсти рыбу, для того, что пропастница не любитъ рыбу. „Вотъ, хорошо!“ говорилъ Полковникъ: „еще жь менѣ уважати на бабскіи капризы! Пропастница баба, а я, благодаря Богу, козакъ.“ И три года жестокая пропастница мучила полковника, и три года постоянно онъ ѣлъ рыбу и раки, говоря: „увидимъ, кто выиграетъ?“ Такъ и было: къ удивленію всего полка, на четвертый годъ пропастница оставила упертого Полковника.
Не дивно, что покойная Полковница, не смотря на богатыи парчевыи одежи, собольи шубы и альмазныи ожерелья, которыми щедро дарилъ ю мужъ, все скучала, тосковала, сохла и въ молодости умерла, оставя маленькую дочь Марину.
Умирая, она горько плакала и просила мужа любити и лучше обходитися съ дочерью... „Ты никогда ни въ чемъ не вѣрилъ менѣ,“ говорила она: „мою болѣзнь ты называлъ капризами, мои горячіи слезы водою, изъ которой ніякій Нѣмецъ не выварить ни капли горѣлки... Ты смѣялся надъ моею слабостію, и — вотъ, я умираю, рано умираю, оставляю дочь сиротою, все
Русский перевод
давались звуки песни; с последними её отголосками сливалась горячая молитва бедной девушки об Алексее; песни умолкали, — но ещё долго Марина стояла на коленях перед образом Богоматери, украшенным венками из цветов, и молилась, и плакала, сама не зная отчего.
II.
Судя по нынешним образованным, милым, снисходительным полковникам, невозможно составить себе даже приблизительного представления о малорусском полковнике времён Гетманщины. В нём сосредоточивалась военная и гражданская власть над целой областью: он был и военачальником, и судьёй, и правителем; он безгранично и бесконтрольно распоряжался в своём полку. Правда, право жизни и смерти закон предоставлял гетману; но нередко полковники нарушали это право и даже самовольно казнили преступников. Кто смел жаловаться на полковников? — Одетые в серебро и золото, украшенные клейнодами, знаками своей власти, окружённые многочисленной вооружённой свитой, с азиатской пышностью являлись они перед народом — и города и сёла склонялись перед ними, почитая их воинскую доблесть и трепеща перед их властью. В народе воинственном, полудиком иначе и быть не могло. Суровость, важность и гордость украинского полковника XVI века были разумной необходимостью.
Пышны, грозны, суровы были полковники, но грознее и суровее всех был лубенский полковник Иван. В молодости он славился среди казаков упорством и бешеной отвагой в сражениях, что тогда почиталось высшей добродетелью и впоследствии доставило ему полковничье звание. Свою покойную жену он любил, и даже очень любил, но, считая неприличным доброму казаку выказывать какое-либо чувство, особенно к женщине, обходился с ней сурово, деспотически. «Баба — дрянь! — часто говорил полковник. — Ни силы, ни характера! Если бы на свете были одни бабы, татары давно бы их всех перебили. Уж на что гетман Сагайдачный был умная голова, а променял жену на табак да трубку — и ещё песню сложил:
Мне с жёнкою не водиться,
А табак да трубка
Казаку в дороге
Пригодится!...»
В Крымском походе полковник Иван заболел лихорадкой. Ему не советовали есть рыбу, потому что лихорадка не любит рыбы. «Вот ещё! — говорил полковник. — Буду я обращать внимание на бабьи капризы! Лихорадка — баба, а я, слава Богу, казак». И три года жестокая лихорадка мучила полковника, и три года он неизменно ел рыбу и раков, приговаривая: «Посмотрим, кто кого!» Так и вышло: к удивлению всего полка, на четвёртый год лихорадка оставила упрямого полковника.
Не диво, что покойная полковница, несмотря на богатые парчовые наряды, собольи шубы и алмазные ожерелья, которыми щедро одаривал её муж, всё скучала, тосковала, чахла и умерла молодой, оставив маленькую дочь Марину.
Умирая, она горько плакала и просила мужа любить дочь и обходиться с ней лучше... «Ты никогда ни в чём мне не верил, — говорила она, — мою болезнь ты называл капризами, мои горячие слёзы — водой, из которой никакой немец не выгонит ни капли горилки... Ты смеялся над моей слабостью, и вот — я умираю, рано умираю, оставляю дочь сиротой, всё