Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Лист 89 - с. 351
Скан издания 1853 года. Оригинал на галицком «язычии» и перевод на современный русский язык.
Оригинал
Время шло, а Поповичъ Алексѣй и не думалъ о посвященіи; мысли его были далеко отъ строгого сана: душа носилась въ чудномъ мірѣ мечтаній любви; другой мысли, другому чувству не было мѣстца; всюду она, волшебница, съ своими прелестными чарами, съ томительною тревогою и свѣтлою надеждою... Иногда, бывало, сидитъ Алексѣй въ саду подъ черешнею и читаетъ Цицерона: надармо воображеніе хочетъ перенестись въ многолюдное римское форумъ, где такъ грозно, такъ самонадѣянно говоритъ великій витія. Кругомъ тепло, свѣжо, столько пріятности въ весенномъ воздусѣ: черешня тихо повѣваетъ бѣлыми пучками своихъ благовонныхъ цвѣтовъ; тысячи пчелъ и другихъ насѣкомыхъ садятся, перелетаютъ, жужжатъ между цвѣтами; за садомъ плещутъ и ропщутъ тихіи струи Удая и рѣчный тростникъ нашептываетъ пріятную, успокоительную думу. Чудный отгомонъ великой музики природы! Тихо клонилась книга изъ рукъ молодого ученика, и на великолѣпное, громовое начало бесѣды Цицерона за XII. Таблицъ: „Хотя всѣ дрожатъ, я скажу, что чувствую!“ онъ едва слышно отвѣчалъ: „люблю!...“ и вслѣдъ за тѣмъ словомъ мечта его кинула шумный Римъ и неслась къ Маринѣ. И вотъ она чудно-хорошая, явилась спокойною, опустивши долгіи рѣсницы; сладостное, невыразимое чувство благоговѣнія обвѣваетъ несмѣлого юношу: цѣлый бы вѣкъ смотрѣлъ на ню...! Но вотъ, она усмѣхнулась, открыла очи — будьто небо роздвинулось передъ Алексѣемъ... Якъ бы отъ солнца, изъ огненныхъ очей падали ему на сердце лучи жизни и восторга!... Чудное видѣніе! наразъ оно скрылось! что-то легонько тронуло по лицу Алексѣя... глядитъ: онъ весь осыпанъ цвѣтами; гвоздики, розы, незабудьки катятся съ него на землю; старика Цицерона прикрыла полная, червоная роза; въ сторонѣ слышенъ тихій смѣхъ; изъ за живоплота жартобливо глядитъ черноокая, чернокудрая головка молодой цыганочки, служанки Марины; кланяется и исчезаетъ, звонко напѣвая извѣстную пѣсню:
„Барвиночку зелененькій
Стелися низенько,
А ты милый, чернобривый,
Присунься близенько!...“
Почти кождого вечера, когда затихалъ шумъ въ окрестностяхъ Пирятина и свѣтлый мѣсяцъ, выходя на темно-синее небо, смотрѣлъ въ Удай, тихо проплывала лодочка у самого берега передъ домомъ Полковника и кто-то пѣлъ на ней пѣсни; голосъ пѣвца, томный, страстный, звучалъ, переливался, будилъ дальное ехо и исчезалъ постепенно, замирая въ отдаленіи.
„Не лихо поетъ человѣкъ!“ скажетъ, бывало, Полковникъ, покуривая на крыльцѣ люльку.
„Такъ-собѣ!“ отвѣчаетъ Марина зарумянившись до ушей, а межь тѣмъ, прислонясь къ рѣзному столбу крыльца, жадно слушаетъ знакомыи звуки; слезы восторга сверкаютъ въ очахъ ей, и она завидуетъ мѣсяцу, который съ высоты можетъ глядѣти на пѣвца и ласкати его своими лучами. — „Чему я не звѣздочка,“ думала Марина, если падучая звѣздочка катилась въ то время по небу; — „я бы слетѣла къ нему съ высоты, горя и сверкая любовью; я бы розсыпалась передъ нимъ яркими искрами и освѣтила путь моему козаку ненаглядному; его очи засвѣтились бы моимъ огнемъ — и умерти было бы весело....“
„Розспѣвались Пирятинцы въ нынѣшнюю весну; всѣхъ пѣсень не переслушаешь; пора спати!“ говоритъ бывало, Полковникъ.
Марина шла въ свою свѣтлицу, отворяла окно. Въ отдаленьи едва слышно роз-
Русский перевод
Время шло, а Алексей Попович и не помышлял о посвящении; мысли его были далеки от строгого сана: душа носилась в чудном мире любовных мечтаний; иной мысли, иному чувству не было места; всюду она, волшебница, со своими прелестными чарами, с томительной тревогой и светлой надеждой... Бывало, сидит Алексей в саду под черешней и читает Цицерона: напрасно воображение силится перенестись на многолюдный римский форум, где так грозно, так самонадеянно говорит великий оратор. Вокруг тепло, свежо, столько приятности в весеннем воздухе: черешня тихо покачивает белыми гроздьями своих благоуханных цветов; тысячи пчёл и других насекомых садятся, перелетают, жужжат среди цветов; за садом плещут и ропщут тихие струи Удая, и речной тростник нашёптывает приятную, успокоительную думу. Чудный отзвук великой музыки природы! Тихо выскальзывала книга из рук молодого ученика, и на великолепное, громовое начало речи Цицерона о XII таблицах: «Хоть все трепещут, я скажу, что чувствую!» — он едва слышно отвечал: «Люблю!...» — и вслед за этим словом мечта его покидала шумный Рим и неслась к Марине. И вот она, чудно прекрасная, явилась спокойной, опустив длинные ресницы; сладостное, невыразимое чувство благоговения овевает робкого юношу: целый век смотрел бы он на неё...! Но вот она улыбнулась, открыла глаза — словно небо раздвинулось перед Алексеем... Словно от солнца, из огненных глаз падали ему на сердце лучи жизни и восторга!... Чудное видение! Вдруг оно скрылось! Что-то легонько коснулось лица Алексея... Глядит: он весь осыпан цветами; гвоздики, розы, незабудки скатываются с него на землю; старика Цицерона накрыла пышная алая роза; в стороне слышен тихий смех; из-за плетня шутливо глядит черноокая, чернокудрая головка молодой цыганочки, служанки Марины; кланяется и исчезает, звонко напевая известную песню:
«Барвинок зелёненький,
Стелись пониже,
А ты, милый, чернобровый,
Подвинься поближе!...»
Почти каждый вечер, когда в окрестностях Пирятина затихал шум и светлый месяц, выйдя на тёмно-синее небо, смотрелся в Удай, у самого берега перед домом полковника тихо проплывала лодочка, и кто-то пел на ней песни; голос певца, томный, страстный, звучал, переливался, будил далёкое эхо и постепенно исчезал, замирая вдали.
«Недурно поёт человек!» — скажет, бывало, полковник, покуривая на крыльце трубку.
«Так себе!» — отвечает Марина, покраснев до ушей, а между тем, прислонившись к резному столбу крыльца, жадно слушает знакомые звуки; слёзы восторга сверкают у неё в глазах, и она завидует месяцу, который с высоты может глядеть на певца и ласкать его своими лучами. — «Отчего я не звёздочка, — думала Марина, если в это время по небу катилась падучая звезда, — я бы слетела к нему с высоты, горя и сверкая любовью; я бы рассыпалась перед ним яркими искрами и осветила путь моему ненаглядному казаку; его глаза засветились бы моим огнём — и умереть было бы весело....»
«Распелись пирятинцы нынешней весной; всех песен не переслушаешь; пора спать!» — говорит, бывало, полковник.
Марина шла в свою светлицу, отворяла окно. Вдали едва слышно раз-