Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Лист 88 - с. 350
Скан издания 1853 года. Оригинал на галицком «язычии» и перевод на современный русский язык.
Оригинал
природою, молодится и кипитъ и хлещетъ волнами о берегъ, якъ розгульный козакъ!
Быль, которую вамъ розскажу, случилась въ Пирятинѣ — не то двѣстѣ, не то триста лѣтъ назадъ. Городъ былъ по правомъ берегу Удая подъ горою; на горѣ тягнулись долгимъ рядомъ вѣтренныи мельницы и виднѣлись два небольшіи земляныи укрѣпленія; тамъ день и ночь стояли сторожевыи козаки; въ серединѣ города, у самого берега рѣки, былъ замокъ — крѣпость, обведенная высокими валами; на валу стояли пушки, всегда готовы встрѣтити незванныхъ гостей; въ крѣпости хранились военныи снаряды и была церковь, въ которой лежалъ войсковый скарбъ и касса; во время набѣговъ сносили туда жители свои драгоцѣнности.
На противуположномъ берегу Удая, въ дубовомъ гаю, стоялъ бѣлый каменный домъ, построенный на польскій ладъ; домъ принадлежалъ Лубенскому Полковнику Ивану. Преданіе называетъ Полковника просто Иваномъ: и мы будемъ называти его Иваномъ. Не смотря на то, что Пирятинъ былъ старинный городъ, Полковникъ Иванъ дуже любилъ его, и часто, оставляя свои Лубны, проводилъ лѣто въ Пирятинскомъ загородномъ домѣ съ молоденькою дочерью Мариною.
Въ одну весну, Полковникъ пріѣхалъ въ Пирятинъ на печальный обрядъ, на похороны замкового протоіерея, Отца Якова. Всѣ козаки любили почтенного покойного старика: не разъ являлся онъ среди нихъ съ крестомъ въ рукахъ на стѣны замка, и подъ стрѣлами Крымцевъ и кулями Поляковъ, словами вѣры ободрялъ воиновъ, перевязывалъ раненыхъ, исповѣдывалъ умирающихъ... Всѣ плакали по Отцу Яковѣ и просили Полковника назначити въ Пирятинъ священникомъ, на мѣсто покойного, сына его Алексѣя.
Сынъ Отца Якова учился въ Кіевѣ. Послали за нимъ гонца; и вотъ, пріѣхалъ въ Пирятинъ Алексѣй Поповичъ, красавецъ — юноша лѣтъ двадцяти.
По его пріѣздѣ, случилось въ Пирятинѣ нѣчто достопамятное: красавецъ Алексѣй влюбился въ дочь Полковника Марину. И они любили другъ друга страстно, якъ люди, выросшіи подъ строгою дисциплиною и готовы предатись всею полнотою души первому влеченію сердца... Они любили первою любовью, — и для того были счастливы, были достойны зависти другихъ.
Многіи почтенныи люди при словѣ „любовь,“ дѣлаютъ удивительныи гримасы, будьто розгрызутъ перецъ или услышатъ про чуму или холеру. Для насъ то непонятно. Ужь не изъ зависти ли то, почтенныи люди? Зачѣмъ скрывати, унижати, стыдитись самого лучшого, высокого чувства? Хотѣли бы мы знати, что больше способно облагородити, побудити человѣка къ самымъ великодушнымъ, безкорыстнымъ подвигамъ, если не любовь? А многіи ставятъ ю на ряду съ бѣлою горячкою; многіи не посовѣстятся кричати въ обществѣ, что любятъ пудля, ручницу, коня, а никогда не признаются въ любвѣ къ подобному себѣ человѣку другого пола!
Не наша ли испорченность тому причиною?
Нѣкоторыи уважаютъ за преступленіе даже взглядъ, верженный на женщину, взглядъ, исполненый тихимъ благоговѣйнымъ чувствомъ удивленія надъ ея красотою!...
Что бы вы подумали о обществѣ, въ которомъ кождый боится посмотрѣти на мошонку или капелюхъ своего пріятеля, чтобы не сказали другіи: стережитесь, онъ хочетъ украсти вашу мошонку, вашъ капелюхъ.
Русский перевод
природой, молодеет, и кипит, и хлещет волнами о берег, как разгульный казак!
Быль, которую я вам расскажу, случилась в Пирятине — то ли двести, то ли триста лет назад. Город стоял на правом берегу Удая под горой; на горе длинным рядом тянулись ветряные мельницы и виднелись два небольших земляных укрепления; там днём и ночью стояли сторожевые казаки; посреди города, у самого берега реки, был замок — крепость, обнесённая высокими валами; на валу стояли пушки, всегда готовые встретить незваных гостей; в крепости хранились военные припасы и была церковь, в которой лежала войсковая казна; во время набегов жители сносили туда свои драгоценности.
На противоположном берегу Удая, в дубовой роще, стоял белый каменный дом, построенный на польский лад; дом принадлежал лубенскому полковнику Ивану. Предание называет полковника просто Иваном — и мы будем называть его Иваном. Несмотря на то что Пирятин был старинным городом, полковник Иван очень его любил и часто, оставляя свои Лубны, проводил лето в пирятинском загородном доме с молоденькой дочерью Мариной.
Однажды весной полковник приехал в Пирятин на печальный обряд — на похороны замкового протоиерея, отца Якова. Все казаки любили почтенного покойного старика: не раз являлся он среди них с крестом в руках на стенах замка и под стрелами крымцев и пулями поляков ободрял воинов словами веры, перевязывал раненых, исповедовал умирающих... Все плакали по отцу Якову и просили полковника назначить в Пирятин священником на место покойного его сына Алексея.
Сын отца Якова учился в Киеве. За ним послали гонца, и вот в Пирятин приехал Алексей Попович — юноша-красавец лет двадцати.
После его приезда в Пирятине случилось нечто достопамятное: красавец Алексей влюбился в дочь полковника Марину. И они полюбили друг друга страстно, как люди, выросшие в строгой дисциплине и готовые отдаться всей полнотой души первому влечению сердца... Они любили первой любовью — и потому были счастливы, достойны зависти других.
Многие почтенные люди при слове «любовь» строят удивительные гримасы, будто раскусили перец или услышали о чуме или холере. Нам это непонятно. Уж не из зависти ли это, почтенные люди? Зачем скрывать, унижать, стыдиться самого лучшего, высокого чувства? Хотели бы мы знать, что более способно облагородить человека, побудить его к самым великодушным, бескорыстным подвигам, если не любовь? А многие ставят её в один ряд с белой горячкой; многие не постесняются кричать в обществе, что любят пуделя, ружьё, коня, а никогда не признаются в любви к подобному себе человеку другого пола!
Не наша ли испорченность тому причиной?
Иные считают преступлением даже взгляд, брошенный на женщину, — взгляд, исполненный тихого благоговейного удивления перед её красотой!...
Что бы вы подумали об обществе, в котором каждый боится посмотреть на кошелёк или шляпу своего приятеля, чтобы другие не сказали: берегитесь, он хочет украсть ваш кошелёк, вашу шляпу?