Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Лист 80 - с. 342
Скан издания 1853 года. Оригинал на галицком «язычии» и перевод на современный русский язык.
Оригинал
одинъ Черноусенько скакалъ по слѣдамъ раненной козы, но лѣсъ ставался все густѣйшій и густѣйшій. Вотъ уже конь совсѣмъ зашелъ въ гущину, а тутъ терновникъ колетъ его въ морду; онъ кидается въ сторону, а коза уже далеко въ переду. Соскочилъ Черноусенько съ вѣрного коня, выхватилъ саблю и побѣжалъ за добычею, бѣгалъ долго и выбѣжалъ на поляну.
На полянѣ середъ зеленого ясного лужка, стоялъ дубъ, на дубѣ блестѣлъ стекляный гробъ, подъ дубомъ лежали четыре человѣческіи остовы. Видно было, что давно они лежатъ здѣсь; по бѣлымъ костямъ ихъ вились лѣсныи цвѣты и зеленая трава. Кривыи козацкіи сабли были въ рукахъ остововъ. Подошелъ Черноусенько къ стекляному гробу, взглянулъ на него, и опустилъ руки. А коза давно уже исчезла; въ первый разъ ушла добыча послѣ выстрѣла воеводского сына.
Скоро пріѣхали и товарищи Черноусенька, сняли съ дуба стекляный гробъ, и поставили на зеленой муравѣ. Прекрасная, якъ ясная зоря, лежала въ немъ Панночка, румянецъ игралъ на ей лицу; губки, казалось, такъ и усмѣхнутся, такъ и заговорятъ; она сложила на груди крестомъ руки, на указательномъ пальцѣ правой руки ей горѣлъ перстень.
Хорошо, что зналъ Черноусенько всякіи науки! Только взглянулъ онъ на перстень, тотчасъ понялъ въ чемъ дѣло, сказалъ якіись ученыи слова, схватилъ перстень съ руки Панночки, и кинулъ его на землю: где прокотился онъ, тамъ трава выгорѣла, тронулъ дерева, дерево засохло.
Тихо открыла Панночка очи, поднялась изъ гроба и сказала: „якъ долго спала я!“ Тутъ... тутъ я не скажу ничего; я не былъ съ Черноусенькомъ въ то время, а менѣ никто не розсказывалъ, что тамъ говорилось и дѣлалось.
Вечеромъ Панночка уже сидѣла въ домѣ воеводы. Воевода и сынъ его ласкали Панночку и выпытывались ю, и кормили яствами, и поили напитками, а козакъ на быстромъ скакунѣ летѣлъ уже далеко отъ Кіева, въ хуторъ старого Пана — кликати его на радость великую и просити благословенія на сватьбу дочери съ воеводскимъ сыномъ.
VII.
Якъ ты красивъ, старинный Кіевъ! добрый городе, святый городе! якъ ты красивъ, якъ ты свѣтлый, мой сѣдый старику!
Что солнце между планетами, что князь между народомъ: то Кіевъ межь городами. На высокой горѣ стоитъ онъ, опоясанъ зелеными садами, увѣнчанъ золотыми маковками и крестами церквей, словно святою короною; подъ горою широко розбѣжались живыи волны Днѣпра-Словутицы. И Кіевъ и Днѣпръ разомъ: Боже мой, яка роскошь! Слышите вы, добрыи люди, я вамъ говорю про Кіевъ, и вы не плачете отъ радости? Вѣрно вы не Русины.
А сколько тамъ церквей, сколько въ нихъ богатства! Войдите хоть въ Соборъ Софійскій — а тутъ толпа народу: тутъ поютъ, вѣнчаютъ. Но ничего дѣлати: въ другое время мы съ вами розсмотрѣли бы церковныи рѣдкости Кіева, и гробницу Ярослава и мозаику Греческую, и много, много — а теперь поглядимъ на сватьбу.
Церковь горитъ въ огню отъ множества свѣчей. Священникъ вѣнчаетъ Черноусенька съ Панночкою. Кругомъ толпятся родственники. Недалеко отъ олтаря стоитъ старый Панъ; онъ бѣленькій якъ снѣгъ; преклоняя дрожащіи колѣна, онъ благодаритъ Бога, что далъ ему увидѣти дочь еще разъ и въ таковое счастливое время.
Русский перевод
один Черноусенко скакал по следам раненой козы, но лес становился всё гуще и гуще. Вот уже конь совсем зашёл в чащу, а тут терновник колет его в морду; он бросается в сторону, а коза уже далеко впереди. Соскочил Черноусенко с верного коня, выхватил саблю и побежал за добычей; долго бежал и выбежал на поляну.
На поляне, посреди зелёного светлого лужка, стоял дуб, на дубе блестел стеклянный гроб, под дубом лежали четыре человеческих скелета. Видно было, что лежат они здесь давно: по белым их костям вились лесные цветы и зелёная трава. В руках у скелетов были кривые казацкие сабли. Подошёл Черноусенко к стеклянному гробу, взглянул на него — и опустил руки. А коза давно уже скрылась; впервые после выстрела воеводского сына ушла добыча.
Вскоре подъехали и товарищи Черноусенко, сняли стеклянный гроб с дуба и поставили на зелёную мураву. Прекрасная, как ясная заря, лежала в нём панночка, румянец играл на её лице; губки, казалось, вот-вот улыбнутся, вот-вот заговорят; руки она сложила крестом на груди, а на указательном пальце правой руки у неё горел перстень.
Хорошо, что Черноусенко знал всякие науки! Только взглянул он на перстень — тотчас понял, в чём дело, произнёс какие-то учёные слова, сорвал перстень с руки панночки и бросил его на землю: где он прокатился, там выгорела трава; задел дерево — и дерево засохло.
Тихо открыла панночка глаза, поднялась из гроба и сказала: «Как долго я спала!» Тут... тут я ничего не скажу: я не был с Черноусенко в то время, а мне никто не рассказывал, что там говорилось и делалось.
Вечером панночка уже сидела в доме воеводы. Воевода и его сын ласкали панночку и расспрашивали её, и кормили яствами, и поили напитками, а казак на быстром скакуне уже летел далеко от Киева, на хутор старого пана, — звать его на великую радость и просить благословения на свадьбу дочери с воеводским сыном.
VII.
Как ты красив, старинный Киев! Добрый город, святой город! Как ты красив, как ты светел, мой седой старик!
Что солнце среди планет, что князь среди народа, то Киев среди городов. На высокой горе стоит он, опоясанный зелёными садами, увенчанный золотыми маковками и крестами церквей, словно святой короной; под горой широко разбежались живые волны Днепра Славутича. И Киев, и Днепр вместе — Боже мой, какое великолепие! Слышите ли вы, добрые люди: я говорю вам о Киеве, а вы не плачете от радости? Верно, вы не русины.
А сколько там церквей, сколько в них богатства! Войдите хотя бы в Софийский собор — а тут толпа народу: тут поют, венчают. Но ничего не поделаешь: в другое время мы с вами рассмотрели бы церковные достопримечательности Киева — и гробницу Ярослава, и греческую мозаику, и многое, многое другое, — а теперь поглядим на свадьбу.
Церковь пылает огнём от множества свечей. Священник венчает Черноусенко с панночкой. Вокруг толпится родня. Недалеко от алтаря стоит старый пан; он белый как снег; преклонив дрожащие колени, он благодарит Бога за то, что дал ему увидеть дочь ещё раз, да ещё в такое счастливое время.