Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Лист 78 - с. 340
Скан издания 1853 года. Оригинал на галицком «язычии» и перевод на современный русский язык.
Оригинал
— Якій бы онъ ни былъ, я его не возьму; я не торговка, Господи прости, чтобы брала гроши за угощеніе.
— Яка упрямая, ну хоть надѣнь его, посмотри, якъ онъ заблиститъ на твоей хорошенькой ручцѣ!
Перстень горѣлъ якъ огонь. Панночка взяла его въ руку, посмотрѣла и надѣла на палецъ — Панночка была женщина!... Въ сей часъ ей сдѣлалось дурно, въ очахъ потемнѣло, грудь затрепетала тоскою, будьто тяжелый камень лягъ на ню; она рвала перстень съ пальца, не тутъ-то было; якъ змѣя обвился онъ около ей бѣлого пальчика; Панночка пошатнулась и упала на землю.
— Теперь Паня будетъ спокойна, проворчала вѣдьма, и вышла изъ свѣтлицы, свиснула не человѣчьимъ посвистомъ, отъ которого закрутился вихорь на пыльной дорозѣ; схватилъ вихорь скверную бабу въ свои объятія, прикрылъ ю пескомъ и листями, и выше бора стоячого понесъ на хуторъ Пана.
Ей, нечистая сила розъигралась, говорили братья Иваны, подъѣзжая къ своему дому, когда увидѣли летящій черный столбъ вихря. Они слѣзли съ коней, и привязавъ ихъ, пошли въ свѣтлицу. Тамъ лежала мертвая Панночка; она была также хороша якъ и живая, румянецъ не сбѣжалъ со щекъ ея; опущенныи рѣсницы, казалось такъ и поднимутся, такъ и засвѣтятъ изъ подъ нихъ два блестящіи очка; а безъ дыханія лежала она; надармо братья будили ю, — она была безотвѣтна, безжизненна.
Опустивши руки, поникнувши головами, стояли Иваны передъ Панночкою.
— Надармо мы скликали добрыхъ молодцевъ, говорили они; теперь мы не можемъ выполнити данного слова, якъ честныи православныи козаки: мы поклялись или умерти или унизити передъ очами нашей гостьи ей злую мачиху; теперь Панночка умерла, и намъ остается умерти и тѣмъ выполнити свое слово. А якъ хороша она и по смерти! Мы ю не похоронимъ въ землю — жаль будетъ такую красоту засыпати сырымъ пескомъ: мы ю положимъ въ стекляный гробъ и накрыемъ гробъ хрустальною крышкою; мы ю поставимъ подъ открытымъ небомъ — да соловей перелетомъ полюбуется на красоту, и запоетъ надъ нею солодкую пѣсню! Да солнце, съ высоты смотря на ню, захочетъ заткати такими цвѣтами широки луга! Якъ хороша она будьто живая! говорили Иваны, закрывая раку хрустальною крышкою, и слезы сбѣжали по ихъ загорѣлымъ лицамъ.
Четыре наѣздники-Козаки, закаленыи въ войнѣ, у которыхъ не исторгли бы ни одной слезы, ни вздоха ляцкіи пытки въ Варшавѣ или въ Крымскомъ полону, которыи умѣютъ умерти съ усмѣхомъ, проклинаючи своихъ враговъ, тѣ люди рыдали передъ трупомъ дѣвочки! Недаромъ въ Сѣчи не было ни одной женщины.
Далеко надъ Днѣпромъ есть непроходимая пуща: клены, дубы и яворы роскинули тамъ въ розныи стороны свои вѣтви, переплели ихъ, перепутали и составили одну свѣжую, зеленую стѣну. Топоръ дровосѣка никогда не стучалъ еще въ той пущѣ; она не слышала выстрѣлу стрѣльца. Въ томъ лѣсу есть небольшая поляна, трава якъ шелкъ розлягается по ней, а посерединѣ ростетъ дубъ великанъ, дѣдъ дубовъ Кіевскихъ; десять людей взявшись за руки едва обнимутъ грубый его пень; подъ тѣнью вѣтвей его укрыется отъ дождя сотня козаковъ съ вѣрными конями. На томъ дубѣ стоитъ стекляный гробъ, въ гробѣ лежитъ Панночка; надъ дубомъ на всѣ четыре стороны бѣлого свѣта роскинулись мертвыи тѣ-
Русский перевод
— Какой бы он ни был, я его не возьму; я не торговка, Господи прости, чтобы брать деньги за угощение.
— Какая упрямая! Ну хоть надень его, посмотри, как он заблестит на твоей хорошенькой ручке!
Перстень горел как огонь. Панночка взяла его в руку, посмотрела и надела на палец — панночка была женщиной!... В тот же миг ей стало дурно, в глазах потемнело, грудь затрепетала тоской, словно на неё лёг тяжёлый камень; она рвала перстень с пальца — не тут-то было: как змея, обвился он вокруг её белого пальчика; панночка пошатнулась и упала на землю.
— Теперь пани будет спокойна, — проворчала ведьма, вышла из светлицы и свистнула нечеловеческим посвистом, от которого на пыльной дороге закрутился вихрь; схватил вихрь мерзкую бабу в свои объятия, прикрыл её песком и листьями и выше стоячего бора понёс на хутор пана.
— Эй, разыгралась нечистая сила! — говорили братья Иваны, подъезжая к своему дому, когда увидели летящий чёрный столб вихря. Они слезли с коней и, привязав их, вошли в светлицу. Там лежала мёртвая панночка; она была так же хороша, как и живая, румянец не сошёл с её щёк; опущенные ресницы, казалось, вот-вот поднимутся, и из-под них засветятся два блестящих глазка; но лежала она без дыхания; напрасно братья будили её — она не отвечала, была безжизненна.
Опустив руки, поникнув головами, стояли Иваны перед панночкой.
— Напрасно мы скликали добрых молодцев, — говорили они, — теперь мы не можем исполнить данного слова, как честные православные казаки: мы поклялись либо умереть, либо унизить перед глазами нашей гостьи её злую мачеху; теперь панночка умерла, и нам остаётся умереть и тем исполнить своё слово. А как хороша она и по смерти! Мы не похороним её в землю — жаль засыпать такую красоту сырым песком; мы положим её в стеклянный гроб и накроем гроб хрустальной крышкой; мы поставим её под открытым небом — пусть соловей, пролетая, полюбуется на красоту и споёт над ней сладкую песню! Пусть солнце, глядя на неё с высоты, захочет выткать такими же цветами широкие луга! Как хороша она, словно живая! — говорили Иваны, закрывая гроб хрустальной крышкой, и слёзы катились по их загорелым лицам.
Четверо казаков-наездников, закалённых в войне, из которых не исторгли бы ни одной слезы, ни вздоха ни ляшские пытки в Варшаве, ни крымский плен, которые умеют умирать с улыбкой, проклиная своих врагов, — эти люди рыдали над телом девушки! Недаром в Сечи не было ни одной женщины.
Далеко над Днепром есть непроходимая пуща: клёны, дубы и явори раскинули там во все стороны свои ветви, переплели их, перепутали и образовали одну свежую зелёную стену. Топор дровосека никогда ещё не стучал в той пуще; она не слыхала выстрела охотника. В этом лесу есть небольшая поляна, трава, как шёлк, стелется по ней, а посредине растёт дуб-великан, дед киевских дубов; десять человек, взявшись за руки, едва обхватят его толстый ствол; в тени его ветвей укроется от дождя сотня казаков с верными конями. На этом дубе стоит стеклянный гроб, в гробу лежит панночка; над дубом на все четыре стороны белого света раскинулись мёртвые те-