Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Лист 68 - с. 78

Скан издания 1853 года. Оригинал на галицком «язычии» и перевод на современный русский язык.

Зоря Галицкая, 1853: лист 68 из 135

Оригинал

ло въ очахъ моихъ найчернѣйшою неблагодарностію. Я не могъ даже розобрати, що его привести бы могло къ тому, если чейже не желанье, удержати мою Амалію на селѣ, щобы тѣмъ частше имѣлъ способность видѣтись съ нею и говорити.

Такъ сидѣли мы и розмышляли надъ тымъ, якъ бы помстити сію обиду: когда надбѣгъ другій хлопчикъ и донесъ намъ, що Панъ Раевичъ сближается къ нашимъ воротамъ. Смѣшанныи чувства болю надъ понесеннымъ недавно оскорбленіемъ и радости надъ близкою местію волновали въ сю минуту наши груди. Хотя вознамѣрили мы только упрекати его неблагодарностью, однакожь постановили сдѣлати то въ такій способъ, щобы заболѣло его сердце. Для того условились мы, приняти его съ обыкновеннымъ радушіемъ, сначала говорити съ нимъ якъ найпріятнѣйше, дабы такъ его тѣмъ больше къ себѣ приманити, а потомъ, середъ того милого спокойствія, напасти на него, якъ иногда буря нападаетъ на странника середъ прекрасной околицы, и дати ему почувствовати тую подлость, яку употребилъ къ поврежденію нашей славы. Моя жена, подавшая намъ тотъ остроумный планъ, объязалась привести его къ успѣшному концу. И для того, якъ только вошелъ Раевичъ въ нашу хату, поздоровила она его пріятно, и стала говорити о томъ, съ якимъ восхищеніемъ вспоминалъ сынъ нашъ его достойное имя при своемъ отъѣздѣ, якъ много пользы принесли ему глубокоумныи наставленія Пана Раевича во время вакацій, и вообще, яка то велика радость и слава, быти такъ ученымъ человѣкомъ, якимъ есть Панъ Раевичъ!

„Признаюсь,“ сказалъ Раевичъ, „ученіе мое пріобрѣлъ я собственнымъ трудомъ, но къ тому силы и розумъ далъ менѣ Господь Богъ.“

„Ученіе и розумъ,“ отрекъ я на тое, „суетны безъ праведности; только праведность и постоянный нравъ даетъ человѣку цѣну. Самъ несвѣдущій простолюдинъ, не сдѣлавшій ничего злого стоитъ выше, нежели философъ, который обремененъ многими преступленіями; що убо розумъ, що геній безъ благодѣтельного сердца? Найлучшое дѣло Господне праведный человѣкъ!“

„То истинно, однакожь только въ половинѣ,“ сказалъ Раевичъ, „якъ убо при оцѣненіи нѣкой книги не пытаемъ о то, суть ли въ ней погрѣшенія, а только есть ли въ ней красота и изъящность, такъ должно намъ не по недостатку грѣховъ оцѣняти человѣка, а по величинѣ дѣлъ его добродѣтельныхъ; ученому можетъ недоставати общежитія, урядникъ можетъ быти гордый, а воинъ твердого нрава; но свободно ли намъ ставити выше нихъ простолюдина, который, не заслугуя ни на похвалу, ни на укоры, всю жизнь проживаетъ въ роботѣ, якъ бездушная машина? Такимъ дѣломъ можно бы первого лучшого селянина поставити надъ Александра Великого, надъ Цезаря и Наполеона I, которы всѣ мимо великого генія, имѣли свои грѣхи.“

„Ваше замѣчаніе справедливо тогда,“ отвѣтилъ я, „коли при малыхъ поблужденіяхъ сіяютъ великіи благодѣтели; но если случится, що въ одной и тойже души помѣщаются и великіи грѣхи и необыкновенныи дарованія, тогда характеръ такій заслужилъ на общее презрѣніе.“

„Можетъ быти,“ сказалъ Раевичъ, „що существуетъ где либо такій уродъ, въ которомъ получены великіи дарованія съ огромными грѣхами; но о сколько менѣ свѣтъ извѣстенъ, не нашелъ я нигде примѣръ того рода, во преки всегда замѣчалъ, що тамъ, где душа была велика, находились

Русский перевод

ло в моих глазах чернейшей неблагодарностью. Я даже не мог понять, что могло его к этому подтолкнуть, разве что желание удержать мою Амалию в селе, чтобы иметь возможность чаще видеться и говорить с нею.

Так мы сидели и размышляли, как бы отомстить за эту обиду, когда прибежал другой мальчик и доложил нам, что к нашим воротам приближается пан Раевич. Смешанные чувства — боль от недавно нанесённого оскорбления и радость от близкой мести — волновали в эту минуту нашу грудь. Хотя мы намеревались лишь упрекнуть его в неблагодарности, но решили сделать это так, чтобы у него заболело сердце. Поэтому мы условились принять его с обычным радушием, сначала говорить с ним как можно приветливее, чтобы ещё сильнее расположить его к себе, а потом, среди этого милого спокойствия, напасть на него, как порой буря нападает на путника среди прекрасной местности, и дать ему почувствовать ту подлость, какую он употребил во вред нашему доброму имени. Моя жена, подавшая нам этот остроумный план, взялась довести его до успешного конца. И вот, как только Раевич вошёл в наш дом, она приветливо поздоровалась с ним и стала говорить о том, с каким восхищением наш сын вспоминал при отъезде его достойное имя, сколько пользы принесли ему глубокомысленные наставления пана Раевича во время каникул и вообще какая великая радость и честь — быть таким учёным человеком, как пан Раевич!

«Признаюсь, — сказал Раевич, — своё образование я приобрёл собственным трудом, но силы и разум для этого дал мне Господь Бог».

«Учёность и разум, — возразил я на это, — суетны без праведности; лишь праведность и твёрдый нрав придают человеку цену. Даже невежественный простолюдин, не сделавший ничего дурного, стоит выше философа, обременённого многими преступлениями; ибо что разум, что гений без благодетельного сердца? Лучшее творение Господне — праведный человек!»

«Это истина, но лишь наполовину, — сказал Раевич. — Как при оценке какой-нибудь книги мы спрашиваем не о том, есть ли в ней погрешности, а лишь о том, есть ли в ней красота и изящество, так и человека нам следует оценивать не по отсутствию грехов, а по величине его добродетельных дел; учёному может недоставать светскости, чиновник может быть горд, а воин — суров нравом; но вправе ли мы ставить выше их простолюдина, который, не заслуживая ни похвалы, ни упрёков, всю жизнь проводит в работе, как бездушная машина? Тогда первого попавшегося крестьянина можно было бы поставить выше Александра Великого, Цезаря и Наполеона I, у которых у всех, при великом гении, были свои грехи».

«Ваше замечание справедливо тогда, — ответил я, — когда при малых заблуждениях сияют великие добродетели; но если случится, что в одной и той же душе помещаются и великие грехи, и необыкновенные дарования, тогда такой характер заслуживает всеобщего презрения».

«Может быть, — сказал Раевич, — где-нибудь и существует такой урод, в котором великие дарования соединены с огромными грехами; но, насколько мне известен свет, я нигде не встречал примера такого рода; напротив, я всегда замечал, что там, где душа была велика, находились