Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Лист 67 - с. 77
Скан издания 1853 года. Оригинал на галицком «язычии» и перевод на современный русский язык.
Оригинал
съ глубокою печалю обвѣстилъ имъ, що съ ѣзды моихъ дочерей не будетъ ничего, понеже сестрѣницы его, передъ которыми нѣкійто подлый знакомецъ нашъ наклеветалъ много на насъ недоброго, отъѣхали уже нынѣшного утра во Львовъ; що онъ (Панъ Долинскій) не можетъ открыти намъ ни намѣренія, ни содержанія, ни виновника сей клеветы, що мимо того онъ всегда пребудетъ найискреннѣйшимъ другомъ и покровителемъ всей нашей родины.
Выслухавши повѣсть тую до конца засмѣялся я и сталъ имъ представляти невѣрность панскихъ ласкъ и приреченій; но онѣ и слухати мене не хотѣли, а только выплакавшись належито, стали розбивати собѣ голову надъ тѣмъ, кто могъ быти тотъ подлецъ, который очернилъ доброе имя нашей родины, родины мирненько со всѣми живущей и не имѣющей такого богатства, щобы въ комъ либо возбудити могла зависть или ревнованіе.
Цѣлый тотъ вечеръ и половину будущого дня роздумывали онѣ, якъ бы открыти врага нашей родины: не было сосѣда, на которого не падало бы ихъ подозрѣніе; но все таки доказательствамъ ихъ не доставало вѣроятности. Едва стали онѣ и по обѣдѣ тѣмъ же предметомъ заниматися, принесъ одинъ изъ мальчиковъ нашихъ не великій свитокъ записанныхъ папѣровъ, которыи нашелъ онъ случайно въ огородѣ. Розвинувши свитокъ, сей часъ узнали мы письмо Раевича, и що найбольше удивило насъ: между папѣрами находился запечатанный листъ съ адрессою: „Благороднымъ госпожамъ сестрѣницамъ Пана Долинского въ Соломянцѣ.“ Сейчасъ пріишло женѣ моей на мысль, що можетъ онъ былъ тѣмъ подлымъ доносчикомъ, и мы стали совѣтоватись межь собою, розпечатати ли письмо, или нѣтъ. Я противился тому рѣшительно, но жена и Наталія доказывали упорно, що никто больше якъ только Раевичъ могъ допуститись таковой подлости и для того нужно листъ его перечитати. Въ сю же минуту растворила жена моя письмо и читала слѣдующее:
„Вручитель сего листа скажетъ Вамъ, кто его писалъ; Вы узнаете, що писатель тотъ есть ревный другъ невинности, и готовъ препятствовати ей розвращенію. Узналъ бо я, що Вы желаете взяти съ собою до мѣста двѣ дѣвицы на воспитаніе подъ Вашимъ попеченіемъ. Понеже однакожь святымъ есть объязательствомъ всякого человѣка, хранити невинность другихъ отъ угрожающой погибели, то перестерегаю Васъ заблаговременно передъ найопаснѣйшими слѣдствіями, якіи могутъ съ того для Васъ возникнути. Никогда не выступалъ я противъ злонамѣреннымъ людямъ; но теперь принужденъ употребити строгіи мѣры, бо легкомысленность тая доведетъ къ преступленію. Для того прошу усильно, услухайте совѣтъ сего друга и не берите съ собою реченныи дѣвицы, бо тѣмъ обезчестится родина, котора дотоль поживала въ невозмущенномъ супокою и невинности.“
По перечитаніи сего листа изъявила жена моя сейчасъ, що въ немъ вмѣщается клевета противъ нашей родины. Правда що содержаніе его можно было и на противную сторону толковати; и я замѣтилъ, що укореніе въ немъ изреченное, можетъ вымѣренно быти противъ сестрѣницамъ Пана Долинского; но жена не дала менѣ дальше розумовати, а только стала нарекати на безчестного клеветника. Съ нею соглашалась и Наталія; Амалія же плакала сердечно. Я не могъ сперва поняти, щобы Раевичъ былъ человѣкъ столь неблагородный: но перечитавши еще разъ письмо увидѣлъ въ немъ тоже само що замѣтила жена и Наталія. Таково подлое дѣло бы-
Русский перевод
с глубокой печалью объявил им, что из поездки моих дочерей ничего не выйдет, потому что его кузины, перед которыми какой-то подлый наш знакомый наговорил о нас много дурного, уехали во Львов уже нынче утром; что он (пан Долинский) не может открыть нам ни умысла, ни содержания, ни виновника этой клеветы; что, несмотря на это, он навсегда останется искреннейшим другом и покровителем всей нашей семьи.
Выслушав эту повесть до конца, я засмеялся и стал им представлять непостоянство панских милостей и обещаний; но они и слушать меня не хотели, а, выплакавшись как следует, стали ломать голову над тем, кто мог быть тот подлец, что очернил доброе имя нашей семьи, — семьи, мирно живущей со всеми и не имеющей такого богатства, чтобы возбудить в ком-либо зависть или соперничество.
Весь этот вечер и половину следующего дня они раздумывали, как бы найти врага нашей семьи: не было соседа, на которого не падало бы их подозрение, но их доводам всё же не хватало правдоподобия. Едва они и после обеда снова занялись тем же предметом, как один из наших мальчиков принёс небольшой свиток исписанных бумаг, который случайно нашёл в саду. Развернув свиток, мы сразу узнали почерк Раевича, и, что больше всего нас удивило, среди бумаг находилось запечатанное письмо с надписью: «Благородным госпожам кузинам пана Долинского в Соломянке». Жене тотчас пришло в голову, что, может быть, он и был тем подлым доносчиком, и мы стали совещаться между собой, распечатать ли письмо или нет. Я решительно противился этому, но жена и Наталия упорно доказывали, что никто, кроме Раевича, не мог допустить такой подлости и поэтому нужно прочесть его письмо. В ту же минуту жена вскрыла письмо и прочла следующее:
«Податель этого письма скажет вам, кто его писал; вы узнаете, что автор — ревностный друг невинности и готов препятствовать её развращению. Я узнал, что вы желаете взять с собой в город двух девиц на воспитание под вашим попечением. Но поскольку священный долг каждого человека — охранять невинность других от грозящей гибели, то заблаговременно предостерегаю вас от опаснейших последствий, какие могут из этого для вас произойти. Я никогда не выступал против злонамеренных людей, но теперь вынужден прибегнуть к строгим мерам, ибо это легкомыслие доведёт до преступления. Поэтому настоятельно прошу: послушайте совета этого друга и не берите с собой названных девиц, ибо этим будет обесчещена семья, которая до сих пор жила в невозмутимом покое и невинности».
Прочитав это письмо, жена тотчас объявила, что в нём содержится клевета на нашу семью. Правда, его содержание можно было толковать и в противоположную сторону, и я заметил, что выраженный в нём упрёк может быть направлен против кузин пана Долинского; но жена не дала мне рассуждать дальше и принялась бранить бесчестного клеветника. С ней соглашалась и Наталия; Амалия же горько плакала. Сперва я не мог понять, чтобы Раевич был столь неблагородным человеком; но, перечитав письмо ещё раз, увидел в нём то же самое, что заметили жена и Наталия. Такое подлое дело бы-