Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Лист 62 - с. 68
Скан издания 1853 года. Оригинал на галицком «язычии» и перевод на современный русский язык.
Оригинал
ренія тіи несправедливыми, потомъ же откровенно призналъ ничтожество нѣмецкихъ своихъ рифмовъ.
„У Нѣмцевъ,“ говорилъ однажды Раевичъ, „естъ всего вдоволь: и любомудрецовъ, и богослововъ, и историковъ, и поетовъ; къ тому же поетовъ такихъ, съ якими едва сровнатись могутъ пѣвцы Великой Британіи. Но що у насъ Словенъ? Колляровъ, Пушкиновъ, Гундуличевъ, Мицкевичевъ не много. Такъ лучше тебѣ, молодый орле!“ рекъ онъ къ моему сыну, пожавши руку его сердечно, „лучше парити въ воздухахъ по надъ рускою землею, лучше ударити въ гусль Бояню! то гусль многозвучна, гусль родима, и не измѣнитъ истинному вдохновенію Русина! Тамта чужда, и только съ трудомъ къ ней привыкнешь; тая своя, и для своихъ на ней заиграешь!“
Тіи слова убѣдили моего Романа, онъ предалъ нѣмецкіи свои сочиненія всесожженію, и сталъ читати Колларову „Дочь Славы“ котору подарилъ ему Раевичъ. И такъ сынъ мой осталъ поетомъ, перемѣнивши только направленіе свое касательно народности.
На счастье, отъ того времени, якъ они подружились, не замѣчалъ я въ Раевичу того пристрастія къ моей Амаліи; кажется, онъ потерялъ — послѣ столь многихъ, терпкихъ противъ нему моихъ израженій — всю надежду на ей руку, и занимался исключительно дружбою съ моимъ сыномъ. Но за то овладѣла Амаліею глубокая тоска. Иногда пріѣдетъ Раевичъ со всходомъ солнца и поздоровкавшись только съ нами уходитъ съ Романомъ въ долину, и тамъ будь помагаютъ они нашимъ роботникамъ, будь идутъ въ гущи поблизкого лѣса — и не возвращаютъ скорше, якъ надъ вечеромъ; а межь тѣмъ моя Амалія скучаетъ цѣлый день за милымъ гостемъ, — наконецъ узритъ его на часъ передъ западомъ солнца только на то, щобы чѣмъ скорше снова попращатися. Ей состояніе въ то время было жалкое: но я утѣшался надеждою, що оказанное къ ней хладнокровіе Раевича приведетъ ю само тѣмъ скорше на розумную думку.
Наталія во преки сталась отъ Верховинецкого праздника далеко веселѣйшею. Панъ Долинскій бывалъ у насъ будь самъ, будь съ сестрѣницами почти всякую недѣлю, и съ тѣхъ поръ перемѣнилъ даже свое обхожденіе. Къ Наталіи оказывалъ онъ всегда тіиже самыи любовныи чувства; а относительно ко мнѣ смѣнилъ онъ свой сварливый нравъ и соглашался съ кождымъ моимъ мнѣніемъ. Иногда говорилъ онъ такъ соотвѣтно моимъ помышленіямъ, що почти вѣрилъ я въ метаморфозу человѣчества. Однакожь не забывалъ я при томъ, що тѣмъ именно прельщеніемъ ставался онъ для насъ чѣмъ разъ опаснѣйшимъ. Мимо того, жена моя утверждала упорно, будь то Панъ Долинскій никогда не былъ сварливый, но всегда пріятный; будь то теперь онъ еще пріятнѣйшій къ намъ, понеже, якъ видно, рѣшился направду думати о нашей Наталіи. Наталія же убѣждена цѣлко уже о своемъ тріумфѣ, перестала тосковати и повеселѣла значительно. Только когда кто нибудь вспомнулъ въ присутствіи ей про Панну Юлію, она мѣшалась, и принимала видъ дуже печальный. То мене возмущало, видѣлъ бо въ семъ ревнованіе дѣвственного сердца. Ревнованіе же таково уважалъ я за великій порокъ, за недоброжелательство для другихъ. И у моей дочери замѣтилъ я тотъ порокъ; — якъ болестно для родительского сердца! — Но такъ ли, кажется, созданы мы люди: — въ юности былъ и я ревнивъ; и менѣ былъ когдато другъ молодой жены моей недру-
Русский перевод
ки эти несправедливыми, а затем откровенно признал ничтожество своих немецких рифм.
«У немцев, — говорил однажды Раевич, — всего вдоволь: и философов, и богословов, и историков, и поэтов; к тому же таких поэтов, с которыми едва могут сравниться певцы Великобритании. А что у нас, славян? Колларов, Пушкиных, Гундуличей, Мицкевичей немного. Так лучше тебе, молодой орёл, — сказал он моему сыну, сердечно пожав ему руку, — лучше парить в воздухе над Русской землёй, лучше ударить в Бояновы гусли! Это гусли многозвучные, гусли родные, и они не изменят истинному вдохновению русина! Те — чужие, и к ним привыкнешь лишь с трудом; эти — свои, и на них ты заиграешь для своих!»
Эти слова убедили моего Романа: он предал свои немецкие сочинения сожжению и стал читать «Дочь Славы» Коллара, которую подарил ему Раевич. Так мой сын остался поэтом, изменив лишь своё направление в отношении народности.
К счастью, с того времени, как они подружились, я уже не замечал в Раевиче прежнего пристрастия к моей Амалии; кажется, после стольких колких моих выражений против него он потерял всякую надежду на её руку и занимался исключительно дружбой с моим сыном. Зато Амалией овладела глубокая тоска. Бывало, Раевич приедет с восходом солнца и, лишь поздоровавшись с нами, уходит с Романом в долину, и там они то помогают нашим работникам, то уходят в чащу ближнего леса — и возвращаются не раньше вечера; а тем временем моя Амалия весь день тоскует по милому гостю, — и наконец увидит его за час до заката лишь затем, чтобы поскорее снова проститься. Состояние её в то время было жалкое; но я утешался надеждой, что выказанное к ней хладнокровие Раевича само тем скорее приведёт её к разумной мысли.
Наталия же, напротив, после верховинского праздника стала гораздо веселее. Пан Долинский бывал у нас то один, то с кузинами почти каждое воскресенье и с тех пор даже переменил своё обхождение. К Наталии он неизменно выказывал всё те же нежные чувства, а по отношению ко мне сменил свой задиристый нрав и соглашался с каждым моим мнением. Порою он говорил так согласно с моими мыслями, что я почти поверил в метаморфозу человечества. Однако я не забывал при этом, что именно этим обольщением он становился для нас всё опаснее. Тем не менее жена упорно утверждала, будто пан Долинский никогда не был задирой, а всегда был приятен; будто теперь он ещё приятнее с нами потому, что, как видно, решил всерьёз думать о нашей Наталии. Наталия же, уже вполне уверенная в своём торжестве, перестала тосковать и заметно повеселела. Лишь когда кто-нибудь при ней упоминал о панне Юлии, она смущалась и принимала очень печальный вид. Это меня возмущало, ибо я видел в этом ревность девичьего сердца. А такую ревность я считал великим пороком, недоброжелательством к другим. И у моей дочери я заметил этот порок; — как больно это для родительского сердца! — Но, видно, так уж созданы мы, люди: в юности и я был ревнив; и мне когда-то друг моей молодой жены был недру-