Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Лист 61 - с. 67

Скан издания 1853 года. Оригинал на галицком «язычии» и перевод на современный русский язык.

Зоря Галицкая, 1853: лист 61 из 135

Оригинал

гда подходилъ и я къ плясающимъ, абы приглядатися: бо якъ сказалъ, люблю гудьбу но не менѣе и танецъ. Въ первой парѣ плясалъ Панъ Долинскій съ моею Наталіею, въ другой съ Амаліею молодый Подолянинъ. Всѣ подивляли легкое и невынужденное уложеніе моихъ дочерей, которыи учились плясати отъ тетки Ярославы. Моя Тетьяна прибрала по той причинѣ видъ тріумфальный, особливо когда даже дворскія дамы хвалити стали пляску Наталіи. Послѣ кождого танцу бавились они въ яковую игру; первая была въ Пана Пастора; и понеже жену мою одноголосно избрано Пасторовою, такъ принудили и мене къ той игрѣ и поручили званіе Пастора. Потомъ наступила снова пляска и снова игра, и такъ дальше.

Не стану пространно описывати розличныи забавы, якіи обыкновенно бываютъ въ рускіи праздники; скажу только, що всѣ убавились до воли, и исключая нѣкоторыи непріятности, якіи произошли съ причины не добранныхъ къ намъ дворскихъ гостей, праздникъ у моего сосѣда отбылся съ найлучшимъ успѣхомъ. Найбольше подобалось менѣ, що межи гостьми преобладалъ истинно рускій нравъ: радушіе и нелживая откровенность.

Уже поздно въ ночь розъѣзжались гости во свояси веселы и весьма удоволены.

ГЛАВА ОДИНАДЦЯТАЯ.

О празднику семъ было черезъ нѣсколько дней много у насъ бесѣды. Жена и Наталія укоряли Раевича за его смѣлость, съ якою выступалъ противъ достойнымъ дамамъ. Съ тѣхъ поръ перестали они его такъ любити и перемѣнили совершенно судъ свой о бѣдномъ молодцу, которого теперь называли по просту грубіяномъ.

Досталось и менѣ отъ нихъ не мало ударовъ; но я не уважалъ на тое, только уходилъ съ Романомъ моимъ где либо въ уединеніе и забавлялся съ нимъ розговорами о розличныхъ предметахъ. Я пересвѣдчился, що знанія его были далеко большіи якъ были мои въ его вѣку. Особливо зналъ онъ хорошо розсказывати о нѣмецкой литературѣ, изъ которой — правду скажу — не читалъ я больше, кромѣ сочиненій Шиллера, Гете и нѣсколькихъ лучшихъ историковъ, занимавшихся достопамятностями Словенщины, по тому розсказы его были для мене весьма любопытны и даже поучительны.

Иногда читалъ онъ менѣ свои собственныи поетическіи сочиненія въ нѣмецкомъ языцѣ, и особливо подобалось менѣ описаніе села и мирной сельской природы, въ которомъ то описаніи видѣлъ я образъ Романовки, колыбели моего Романка, где онъ прожилъ дѣтинныи свои лѣта; где ребенкомъ бѣгалъ по тучныхъ полонинамъ, а вслушиваясь въ сумныи напѣвы верховинцевъ, вырѣзывалъ изъ вербовой коры свирѣлку и выгрывалъ на ней, що уловилъ слухомъ, или що истекало изъ собственного сердца. Я искренно полюбилъ поетическую его душу; но сколь опечалился, когда подумалъ, що може и онъ пойдетъ во слѣды Раевича, що можетъ и онъ пристрастно предастся безплоднымъ мечтаніямъ, и наконецъ будетъ съ него — жалкое созданіе: рускій поетъ въ Галичинѣ!...

Боязнь о будущую судьбу моего сына побольшилась съ тѣхъ поръ, отколь Раевичъ сталъ снова частѣйше къ намъ загощати. Уже за первою встрѣчею прильгнулъ сынъ мой къ Раевичу якъ дитя къ грудямъ матери. Хотя Раевичъ укорялъ его за нѣмецкіи стихи, которы по его мнѣнію надто посредственны, и въ сравненіи съ меньшими даже поетами высокоумной Германіи не удостоились бы нынѣ ни малѣйшого вниманія; то Романъ мой уважалъ сперва уко-

Русский перевод

гда подходил и я к танцующим, чтобы поглядеть: ведь, как я сказал, я люблю музыку, но не меньше и танец. В первой паре плясал пан Долинский с моей Наталией, во второй — с Амалией молодой подолянин. Все дивились лёгкой и непринуждённой осанке моих дочерей, которые учились танцевать у тётки Ярославы. Моя Татьяна поэтому приняла торжествующий вид, особенно когда даже придворные дамы стали хвалить танец Наталии. После каждого танца они играли в какую-нибудь игру; первая была «в пана пастора», и поскольку мою жену единогласно избрали пасторшей, то и меня принудили к этой игре и поручили мне звание пастора. Затем снова начиналась пляска и снова игра, и так далее.

Не стану подробно описывать различные развлечения, какие обычно бывают на русских праздниках; скажу только, что все повеселились вволю и, за исключением некоторых неприятностей, возникших по вине неподходящих для нас придворных гостей, праздник у моего соседа прошёл как нельзя лучше. Больше всего мне понравилось то, что среди гостей преобладал истинно русский нрав: радушие и нелживая откровенность.

Уже поздно ночью гости разъезжались по домам весёлые и весьма довольные.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.

Об этом празднике у нас несколько дней было много разговоров. Жена и Наталия упрекали Раевича за смелость, с какой он выступал против достойных дам. С тех пор они перестали так его любить и совершенно изменили своё суждение о бедном молодом человеке, которого теперь называли попросту грубияном.

Досталось от них и мне немало ударов; но я не обращал на это внимания, а лишь уходил с моим Романом куда-нибудь в уединение и развлекался с ним разговорами о разных предметах. Я убедился, что его познания были гораздо обширнее, чем мои в его возрасте. Особенно хорошо он умел рассказывать о немецкой литературе, из которой я, правду сказать, читал не больше, чем сочинения Шиллера, Гёте и нескольких лучших историков, занимавшихся древностями славянства; поэтому его рассказы были для меня весьма любопытны и даже поучительны.

Иногда он читал мне свои собственные поэтические сочинения на немецком языке, и мне особенно понравилось описание села и мирной сельской природы, в котором я увидел образ Романовки, колыбели моего Романка, где он прожил свои детские годы, где ребёнком бегал по тучным полонинам и, вслушиваясь в грустные напевы горцев, вырезал из вербовой коры дудочку и наигрывал на ней то, что уловил слухом или что изливалось из собственного сердца. Я искренне полюбил его поэтическую душу; но как опечалился, когда подумал, что, может быть, и он пойдёт по стопам Раевича, что, может быть, и он страстно предастся бесплодным мечтаниям, и в конце концов из него выйдет жалкое создание — русский поэт в Галиции!...

Страх за будущую судьбу моего сына усилился с тех пор, как Раевич снова стал чаще к нам наведываться. Уже при первой встрече мой сын прильнул к Раевичу, как дитя к груди матери. Хотя Раевич укорял его за немецкие стихи, которые, по его мнению, слишком посредственны и в сравнении даже с меньшими поэтами высокоумной Германии ныне не удостоились бы ни малейшего внимания, мой Роман сперва счёл упрё-