Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Лист 50 - с. 56

Скан издания 1853 года. Оригинал на галицком «язычии» и перевод на современный русский язык.

Зоря Галицкая, 1853: лист 50 из 135

Оригинал

душѣ моей милый сопокой; но жаль, онъ вскорѣ сновъ возмутился.

Въ слѣдующу Недѣлю заѣхалъ до насъ неожиданно Панъ Долинскій съ двома Панями, которыи представилъ намъ яко свои сестрѣницы. Мои дѣвчата приступали къ нимъ съ великими почестьями, или лучше реку съ великою несмѣлостію. Дамы тіи говорили много, а все съ тымъ высокимъ тономъ, якій употребляется нынѣ на великомъ свѣтѣ. Они стали розводитися надъ пріятностями городского и скукою сельского житія; надъ „Вѣчнымъ Жидомъ“ и иными твореніями Евгенія Си и Бальзака, надъ нововыдуманнымъ способомъ, якъ забывати скуку житія — игрою въ „виста“ и пр.

Мои дѣвчата, которы о тихъ предметахъ не много знали говорити, сидѣли встыдячись своего несвѣдомства. Мимо того замѣтила одна съ Вельможныхъ Пань, що наша Наталія отличается красотою и значительнымъ образованіемъ, которое могло бы поднестися еще на высшую степень, кобы только она близше познакомилась съ великимъ свѣтомъ. Другая додала, що нѣсколькомѣсячное пробываніе во Львовѣ перемѣнило бы мою Наталію въ истинну королю салоновъ. Моя жена соглашалась съ ихъ мнѣніями и благодарила за совѣтъ другой сердечно; къ тому прибавила она, що ничего больше не желаетъ, якъ только послати дѣвчата хоть на одну зиму до Львова.

Я не могъ сокрыти мою нетерпимость, и представлялъ достойнымъ гостямъ, що дѣвчата якъ на свой станъ и скудное наше имѣніе, довольно образованны, и що высшая политура (якъ выразилась одна съ Вельможныхъ) была бы только ироніею ихъ убожества и возбудила бы въ нихъ желаніе за такими вещами и увеселеніями, до которыхъ они ниже имѣютъ права.

„И до якихъ увеселеній они не имѣютъ права,“ спыталъ Панъ Долинскій, „они, которыи столь много увеселеній подати могутъ другимъ? Що мене касается,“ прибавилъ онъ, „я имѣю гроши, имѣю достатки; гасломъ моимъ: любовь, свобода и увеселенія; однакожь, кобы запись половины моего имѣнія принести могла красненькой Паннѣ Наталіи нѣкую радость, най мене чортъ возьметъ, если не сдѣлалъ бы то для ней: и той лишь одной нагороды желалъ бы отъ ней, що бы въ додатокъ сего дару приняла мене самого.“

Такъ не свѣдомымъ не былъ я въ свѣтѣ, дабы не могъ узнати въ словахъ тихъ пустое болтанье, за которое подобныи люди стараются укрыти подлоту своихъ замысловъ: но я принужденно утлумилъ свой гнѣвъ и съ видомъ ураженного достоинства проговорилъ слѣдующіи слова: „Ласкавый Пане! родина, котору вы посѣтити благоизволили, дорожитъ честію своею не менѣе васъ. Всякое покушенье, дабы славу ей оскорбити, могло бы повлечи за собою опасныи наслѣдства. Честь, вельможный Пане, то все, що еще нынѣ намъ остало, и тое послѣдное сокровище должны мы берегчи съ подвоенною старанностію!“

Панъ Долинскій казался вовсе не ураженнымъ тыми словы; онъ вопреки подалъ менѣ по дружески руку и похвалилъ мою великую ревность въ томъ случаю, где идетъ о славу моей родины; замѣтилъ однакожь, що мое недовѣріе къ нему несправедливо, понеже мысль подобная ниже повстати бы могла въ благородномъ его сердцѣ.

Сестрѣницы Пана Долинского стали потомъ весьма многорѣчиво толковати про дѣвочу славу, и высокопарныи слова ихъ не дуже менѣ подобались, казали бо ся или выученными или не походящими отъ недо-

Русский перевод

душе милый покой; но, жаль, он вскоре снова был нарушен.

В следующее воскресенье к нам неожиданно приехал пан Долинский с двумя дамами, которых представил нам как своих кузин. Мои девушки обращались к ним с великим почтением, или, лучше сказать, с великой робостью. Эти дамы говорили много, и всё тем высоким тоном, какой ныне употребляется в большом свете. Они принялись рассуждать о приятностях городской и скуке сельской жизни, о «Вечном жиде» и других творениях Эжена Сю и Бальзака, о новоизобретённом способе забывать скуку жизни — игре в вист и т. п.

Мои девушки, мало что умевшие сказать об этих предметах, сидели, стыдясь своего неведения. Тем не менее одна из вельможных дам заметила, что наша Наталия отличается красотой и немалой образованностью, которая могла бы подняться ещё выше, если бы только она поближе познакомилась с большим светом. Другая добавила, что несколько месяцев, проведённых во Львове, превратили бы мою Наталию в настоящую королеву салонов. Моя жена соглашалась с их мнениями и сердечно благодарила за второй совет; к тому же она прибавила, что ничего так не желает, как отправить девушек хоть на одну зиму во Львов.

Я не мог скрыть своего раздражения и стал представлять достойным гостьям, что девушки для своего звания и нашего скудного достатка довольно образованны и что высший лоск (как выразилась одна из вельможных дам) был бы лишь насмешкой над их бедностью и пробудил бы в них тягу к таким вещам и увеселениям, на которые они не имеют даже права.

«На какие же увеселения они не имеют права, — спросил пан Долинский, — они, которые столько увеселений могут доставить другим? Что касается меня, — прибавил он, — у меня есть деньги, есть достаток; мой девиз — любовь, свобода и увеселения; однако, если бы дарственная на половину моего имения могла доставить хорошенькой панне Наталии хоть какую-нибудь радость, пусть меня чёрт возьмёт, если бы я не сделал этого для неё; и одной лишь награды желал бы я от неё — чтобы в придачу к этому дару она приняла и меня самого».

Не так уж я был несведущ в свете, чтобы не различить в этих словах пустую болтовню, за которой подобные люди стараются скрыть низость своих замыслов; но я через силу подавил свой гнев и с видом оскорблённого достоинства произнёс следующие слова: «Милостивый пане! Семья, которую вы соизволили посетить, дорожит своей честью не меньше вас. Всякая попытка оскорбить её доброе имя могла бы повлечь за собой опасные последствия. Честь, вельможный пане, — это всё, что у нас ещё осталось, и это последнее сокровище мы должны беречь с удвоенным старанием!»

Пан Долинский, казалось, нисколько не был задет этими словами; напротив, он дружески подал мне руку и похвалил мою великую ревность там, где речь идёт о добром имени моей семьи; однако заметил, что моё недоверие к нему несправедливо, поскольку подобная мысль не могла бы даже возникнуть в его благородном сердце.

Затем кузины пана Долинского стали весьма многословно рассуждать о девичьей чести, и их высокопарные речи мне не очень понравились: они казались либо заученными, либо исходящими не от недо-