Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Лист 47 - с. 53

Скан издания 1853 года. Оригинал на галицком «язычии» и перевод на современный русский язык.

Зоря Галицкая, 1853: лист 47 из 135

Оригинал

Дабы поминку нашу объ Украинѣ нынѣшного вечера достойнымъ образомъ увѣнчати, просилъ я Раевича, щобы заспѣвалъ намъ яку украинскую пѣсню. Онъ не давалъ долго проситися, только взявши гитару и переигравши искусною рукою отвѣтный напѣвъ, сталъ спѣвати Пугача:

Ой сталъ пугачь на могилѣ
Тай гукнулъ онъ: пугу!
Чи не дастъ Богъ Козаченькамъ
Хоть теперь потугу.

Що день, що ночь усе ждемо,
Поживы не маемъ:
Давно была! про Липаровъ[?]
Уже не сгадаемъ!

Ой колись мы воевали,
Та больше не будемъ;
Того счастья и той доли,
По вѣкъ не забудемъ.

Та вже сабли поржевѣли,
Мушкеты безъ курковъ:
А ще сердце Козацкое
Не боится Турковъ!

Пѣснь тая и голосъ Раевича подобались менѣ такъ дуже, що я просилъ его, дабы повторилъ хотя послѣдную строфу; онъ сдѣлалъ тую милость, но потомъ стали сновь дѣвчата понуждати его, щобы воспѣлъ нѣкую и для нихъ пѣсню. Такъ и взялъ гитару, и при сумномъ ея созвучіи пѣлъ слѣдующую баляду:

Свободно — якъ птичка — жилъ молодецъ
Безъ цѣли, безъ собственной хаты;
Отъ давна не зналъ онъ що мати, отецъ,
Що сестры и братья и сваты.

Съ тоскою въ груди и съ пѣснью въ устахъ
Онъ долго по свѣтѣ блукался;
Никто его тоски не понялъ въ словахъ,
Надъ пѣснію всякій ругался.

Но была младая дѣвица одна,
Що радо его слухала,
И мило смотрѣла на него она,
И пѣсню его понимала.

„О дѣвчинко красна,“ сказалъ онъ до ней,
„Мене не слухай такъ страстно:
Бо влюбишься въ пѣсни унылой моей,
Полюбишь мене, но несчастно.“

„Пѣвецъ я убогій — безъ родины — самъ,
Якъ соколъ въ степи одинокій;
Якъ нищій скитаюсь по чужимъ странамъ
И свѣтъ обхожу я широкій.“

„Я не желаю любови твоей;
Когда бо мене ты полюбишь:
Розбудишь мученья въ груди моей,
И жизнь молоду свою сгубишь!“

„О дѣвчинко красна не пробуждай
Моихъ терпѣній на ново;
Жалѣй надо мною лише — и подай
На отходъ ласкавое слово!“

А що отрекла дѣвица ему,
Що дальше случилось, — не знаю;
Якій тамъ конецъ колись будетъ тому,
Позднѣйше о томъ заспѣваю....

Содержаніе пѣсни той и глубокое чувство, съ якимъ произносилъ онъ всякій стихъ, казали домниватись, що она была собственнымъ его твореніемъ. Мы сидѣли еще долго въ непрерывномъ молчаніи, якъ бы хотѣли самы догадатися конца прорванной баляды. При томъ случаю взглянулъ я на Амалію, и узрѣлъ слезы въ очахъ ей!

Наше молчаніе перервалъ намъ Ѳедорій, который поспѣшно прибѣгъ возвѣстити намъ, що заѣхалъ до насъ въ гости приходникъ изъ Верховинки съ двома паничами. Чимъ скорше поспѣшили мы имъ на встрѣчу. Сосѣдъ мой поздоровившись съ нами, представилъ своихъ сопутниковъ яко уконченныхъ Богослововъ, изъ которыхъ одинъ былъ его сродникъ, а другій сынъ его старого друга, намѣстника на Подолю. Потомъ сталъ извинятися, що такъ поздно къ намъ заѣхалъ, вертая бо изъ Львова конь его занемогъ въ дорозѣ, и не можно ему нынѣ дальше ѣхати; такъ и принужденъ про-

Русский перевод

Чтобы достойно увенчать нашу нынешнюю вечернюю беседу об Украине, я попросил Раевича спеть нам какую-нибудь украинскую песню. Он не заставил себя долго упрашивать и, взяв гитару и сыграв искусной рукой подходящий напев, запел «Пугача» (Филина):

Ой сел филин на могиле
Да и ухнул он: пугу!
Не пошлёт ли Бог казаченькам
Хоть теперь подмогу.

Что ни день, что ни ночь — всё ждём,
А поживы нет как нет:
Давно было! О липарах[?]
Уж не вспомним мы!

Ой когда-то мы воевали,
Да уж больше не будем;
Того счастья и той доли
Вовеки не забудем.

Уж и сабли заржавели,
Мушкеты без курков,
А всё ж сердце казацкое
Не боится турок!

Эта песня и голос Раевича так мне понравились, что я попросил его повторить хотя бы последнюю строфу; он оказал мне эту милость, но затем девушки снова стали упрашивать его спеть какую-нибудь песню и для них. И вот он взял гитару и под её печальные звуки спел следующую балладу:

Свободно, как птичка, жил молодец
Без цели, без собственной хаты;
Давно уж не знал он, что мать, что отец,
Что сёстры, и братья, и сваты.

С тоскою в груди и с песней в устах
Он долго по свету скитался;
Никто его тоски не понял в словах,
Над песней же всякий смеялся.

Но девица юная была одна,
Что слушала песни охотно,
И мило смотрела на него она,
И песни его понимала.

«О девица красная, — молвил он ей, —
Не слушай меня так страстно:
Влюбишься ты в песни унылой моей,
Полюбишь меня, но несчастно.

Певец я убогий, без родины, сам,
Как сокол в степи одинокий;
Как нищий, скитаюсь по чуждым краям
И обхожу свет широкий.

Я не желаю любови твоей:
Когда ты меня полюбишь,
Разбудишь мученья в груди моей
И жизнь молодую загубишь!

О девица красная, не пробуждай
Страданий моих сызнова;
Лишь пожалей меня — и подай
На прощанье ласковое слово!»

А что отвечала девица ему,
Что дальше случилось — не знаю;
Какой будет некогда конец тому,
Об этом я позже спою....

Содержание этой песни и глубокое чувство, с каким он произносил каждый стих, позволяли догадываться, что она была его собственным сочинением. Мы ещё долго сидели в непрерывном молчании, словно сами хотели угадать конец оборванной баллады. При этом я взглянул на Амалию и увидел у неё на глазах слёзы!

Наше молчание прервал Федорий, который поспешно прибежал сообщить нам, что к нам в гости приехал священник из Верховинки с двумя паничами. Мы поспешили к ним навстречу как можно скорее. Мой сосед, поздоровавшись с нами, представил своих спутников как окончивших курс богословов, из которых один был его родственником, а другой — сыном его старого друга, декана на Подолье. Затем он стал извиняться, что заехал к нам так поздно: возвращаясь из Львова, его конь в дороге занемог, и сегодня ехать дальше нельзя; поэтому он вынужден про-