Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Лист 38 - с. 44

Скан издания 1853 года. Оригинал на галицком «язычии» и перевод на современный русский язык.

Зоря Галицкая, 1853: лист 38 из 135

Оригинал

природы, чѣмъ которое нибудь иное изъ живущихъ словенскихъ нарѣчій. Мое молчаніе взбудило въ обществѣ тую мысль: будьто я совершенно побѣжденъ былъ Паномъ Долинскимъ, которому приписывала съ той причины моя Наталія великую ученость. И воистину, когда гости наши розъѣхались по обѣдѣ, стала она снова розводитись надъ его высокими дарованіями. Болѣло мое отцевское сердце надъ тѣмъ не мало, що неопытное дитя мое пребываетъ въ такомъ обманѣ; и болѣзнь тая удвоилась, когда жена моя стала представляти менѣ, яка бы то хороша пара была: Панъ Долинскій и Наталія! „Видишь, любимый Игнатію,“ говорила она съ умиленіемъ, „я казала правду, що Панъ тотъ добрыи имѣетъ намѣренія; кто знаетъ, що еще на конецъ съ того будетъ!“

„О такъ, кто знаетъ що еще на конецъ съ того будетъ,“ отрекъ я съ глубокимъ вздохомъ: „но я съ моей стороны во все тому не радуюсь; и убогій, праведный человѣкъ былъ бы менѣ стократно мильшій, чѣмъ тотъ вельможный Панъ со всѣмъ своимъ богатствомъ и дурачествомъ. Если бо онъ истинно такій, якъ менѣ кажется, повѣрь Тетьяно, за нищо въ свѣтѣ не выдамъ дочь мою за неука!“ —

„Я думаю однакожь милый Отче,“ сказала на то Амалія, „що вы надто строго осуждаете Пана Долинского; хотя бо мнѣнія его были бы совсѣмъ блудныи и нерозумныи, должно ли заключати, що они мнѣнія его собственныи, а не чужіи? Можетъ онъ возрасталъ подъ вліяніемъ такихъ людей, у которыхъ было то правдою, що у насъ безсмысломъ, и въ томъ случаю, скажу откровенно, онъ не такъ дуже виноватъ.“

„Моя любима,“ отрекъ я, „можно бы то пропустити касательно мнѣнія его о словенскомъ языцѣ, которое у польскихъ ученыхъ рѣдко доселѣ бывало справедливымъ; но не пропущу ему злобныхъ израженій противъ Панны Юліи, противъ рускимъ церковнымъ обрядамъ и даже противъ нашимъ дякамъ! Израженія бо тіи доказываютъ или дитинную пустоту легкомысленного человѣка, или що уже всего лукавое его сердце.“

Слова мои якъ прежде такъ и теперь не много дѣйствовали на Наталію: взмагающаяся чѣмъ разъ больше привязанность къ Пану Долинскому, не дозваляла ей узрѣти поблужденій испорченного его сердца. Любовь дѣлаетъ насъ слѣпыми, тая правда язвила грудь мою. Съ тыхъ поръ сталъ я частше роздумывати надъ будущею судьбою дѣвчатъ моихъ. Она казалась мнѣ помраченною, и я глубоко опечалился. Я желалъ имъ смиренного счастія въ тихомъ устроновіи сельскомъ, якое достигнути можетъ дочь руского священника съ своеплеменнымъ молодцемъ тогоже сословія; я желалъ имъ тойже пріятной доли, яку имѣла родная ихъ мати, добрая моя Тетьяна; а они предавались безполезнымъ мечтамъ: одна стремила надто высоко, на которой то высокости однакожь не было ніякого счастія; другая наклоняла сердце свое къ молодцу, который, хотя найблагороднѣйшій, не былъ однакожь въ состояніи упевнити ей долю! Ахъ куда все тое поведетъ?!...

(Продолженіе слѣдуетъ)

Короткая исторія Черной Горы

(Конецъ.)

Когда россійскій Царь, Петръ Великій, сталъ съ Турками воевати, воззвалъ онъ прежде всего Черногорцевъ, потомъ и прочихъ христіянскихъ Славянъ, дабы низвергли ярмо турецкой неволи. Черногорцы взбунтовались

Русский перевод

природы, чем какое-либо иное из живых славянских наречий. Моё молчание пробудило в обществе мысль, будто я был совершенно побеждён паном Долинским, которому моя Наталия по этой причине приписывала великую учёность. И действительно, когда после обеда наши гости разъехались, она снова принялась распространяться о его высоких дарованиях. Немало болело моё отцовское сердце от того, что моё неопытное дитя пребывает в таком заблуждении; и боль эта удвоилась, когда жена стала расписывать мне, какая прекрасная была бы пара — пан Долинский и Наталия! «Видишь, любимый Игнатий, — говорила она с умилением, — я говорила правду, что у этого пана добрые намерения; кто знает, что ещё из этого в конце концов выйдет!»

«О да, кто знает, что ещё из этого в конце концов выйдет, — ответил я с глубоким вздохом, — но я со своей стороны этому вовсе не рад: и бедный праведный человек был бы мне во сто крат милее, чем этот вельможный пан со всем своим богатством и дурачеством. Ведь если он действительно таков, каким мне кажется, поверь, Татьяна, ни за что на свете не выдам дочь свою за невежду!» —

«А я думаю, милый отче, — сказала на это Амалия, — что вы слишком строго судите пана Долинского; ведь если его мнения и совсем ошибочны и неразумны, следует ли заключать, что это его собственные, а не чужие мнения? Может быть, он вырос под влиянием таких людей, у которых считалось правдой то, что у нас бессмыслица, и в таком случае, скажу откровенно, он не так уж виноват».

«Моя любимая, — ответил я, — это можно было бы простить ему в отношении его мнения о славянском языке, которое у польских учёных до сих пор редко бывало справедливым; но я не прощу ему злобных выражений против панны Юлии, против русских церковных обрядов и даже против наших дьячков! Ведь такие выражения доказывают либо ребяческую пустоту легкомысленного человека, либо, что хуже всего, лукавство его сердца».

Мои слова, как прежде, так и теперь, мало действовали на Наталию: всё возраставшая привязанность к пану Долинскому не позволяла ей разглядеть заблуждений его испорченного сердца. Любовь делает нас слепыми — эта истина язвила мою грудь. С тех пор я стал чаще размышлять о будущей судьбе моих девушек. Она казалась мне омрачённой, и я глубоко опечалился. Я желал им скромного счастья в тихом сельском уединении, какого может достигнуть дочь русского священника с молодым человеком своего племени и того же сословия; я желал им той же приятной доли, какую имела их родная мать, добрая моя Татьяна; а они предавались бесполезным мечтам: одна стремилась слишком высоко, на такую высоту, где, однако, не было никакого счастья; другая склоняла своё сердце к молодому человеку, который, хотя и благороднейший, не был, однако, в состоянии обеспечить её долю! Ах, к чему всё это приведёт?!...

(Продолжение следует)

Краткая история Черногории

(Окончание.)

Когда российский царь Пётр Великий начал войну с турками, он воззвал прежде всего к черногорцам, а затем и к прочим христианским славянам, чтобы они свергли ярмо турецкого рабства. Черногорцы восстали