Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Лист 37 - с. 43

Скан издания 1853 года. Оригинал на галицком «язычии» и перевод на современный русский язык.

Зоря Галицкая, 1853: лист 37 из 135

Оригинал

видѣлъ я нигдѣ такъ милой, такъ образованной дѣвицы, якъ есть Панна Юлія.

„Воронъ ворону ока не выколетъ,“ сказалъ Панъ Долинскій, „Попы якъ жиды свою вѣру боронятъ. Панна Юлія Поповна, такъ и выпадаетъ обстати вамъ за нею честный Отче. А однакожь скажу правду, она и не умылась до вашихъ прекрасныхъ дочерей.“

На дерзкіи слова тіи не отвѣтилъ я ничего, разъ, понеже не узналъ ихъ достойными отвѣта, во вторыхъ не ручилъ я собѣ за удержаніе своего хладнокровія, и въ томъ случаю боялся уже при первой встрѣчѣ оскорбити священное право гостепріимства. Когда однакожь сговорились гости наши потомъ и о обрядахъ церковныхъ, и Панъ Долинскій сталъ ругатись надъ пѣніемъ рускихъ дьяковъ, я снова произнесъ нѣсколько рѣшительныхъ словъ во ихъ защиту.

„За чѣмъ не позаводите въ церквахъ вашихъ органы?“ спросилъ Панъ Долинскій. „При звукахъ поважной гудьбы выдали бы ся твердыи слова мертвого старословенского языка пріятнѣйшими слуху, когда межь тѣмъ дьяки ваши блеятъ якъ бараны, такъ що услышавши ихъ рыкъ я всегда принужденъ былъ смѣятись на голосъ въ церквѣ.“

„Кому въ церквѣ смѣхъ, тому и весь грѣхъ,“ отрекъ я съ огорченіемъ, „всякій языкъ да славитъ Господа, якъ знаетъ и якъ сможетъ; мы не порицаемъ ваши органы ни пѣніе въ латинскомъ языцѣ, вовсе не понятномъ польскому народу; языкъ старословенскій или лучше старорускій для насъ священный, якъ наша Церковь, и пѣнье руского дьяка понятно всему народу; кто надъ церковнымъ пѣніемъ или священными обрядами коего либо народа ругается, тотъ не достоинъ имени честного человѣка.“

„Извините, достойный Отче,“ сказалъ Панъ Долинскій съ солодкимъ усмѣхомъ; „я не хотѣлъ васъ тѣмъ уразити; но опровергнути мнѣніе ваше касательно церковного языка. По изслѣдованіямъ найученнѣйшихъ историковъ нашихъ и философовъ, языкъ тотъ былъ искони языкомъ Полянъ или Поляковъ Надднѣпрянскихъ, которыи съ теченіемъ времени, изъобразовали и усовершили языкъ свой соотвѣтно требованіямъ просвѣщеннѣйшихъ вѣковъ; и онъ стался тымъ прекраснымъ языкомъ, которымъ такъ умно владѣетъ нынѣ Мицкевичъ, Трентовскій, Кохановскій, Красицкій и пр.; надлежало бы всѣмъ Славянамъ, употребляющимъ въ богослуженіи языкъ такъ зовимый старословенскій или лучше старопольскій, приняти къ тойже цѣли языкъ новославянскій или що одно и тоже, нынѣшній сладкозвучный языкъ вашъ польскій.“ —

Услышавъ такову небылицу, я едва не сошелъ съ ума; правда, читалъ где то въ сочиненіяхъ Пана А. Б. будь то языкъ старословенскій принадлежалъ Полянамъ Надднѣпрянскимъ, которыхъ онъ окрестилъ по просту Поляками; но я не надѣялся, дабы таково заключеніе, якое предложилъ Панъ Долинскій, могло когда то сродитись въ головѣ тверезого человѣка.

Такъ рѣшился снова молчати, опасаясь, щобы дальшіи его умствованія не помѣшали здоровый мой розумъ. Я любилъ тотъ многообильный, поважный, освященный памятью великихъ проповѣдниковъ Солуня языкъ старословенскій, якъ любилъ природу и все человѣчество; я посвящалъ его изъученію два десятка лѣтъ моей жизни; читалъ о немъ мнѣнія великихъ соподвижниковъ литературы всесловенской, и не встрѣтилъ нигде такъ ужасной бредни, яку слышалъ нынѣ отъ Пана Долинского. Правда, языкъ тотъ есть источникомъ, есть матерью всѣхъ словянскихъ нарѣчій, но отнюдь исключительно польского, который можетъ больше потерялъ изъ первобытной своей словенской

Русский перевод

видел я нигде столь милой, столь образованной девицы, как панна Юлия.

«Ворон ворону глаз не выклюет, — сказал пан Долинский. — Попы, как евреи, свою веру защищают. Панна Юлия — поповна, так что вам и подобает за неё заступаться, честный отче. А всё же скажу правду: ей далеко до ваших прекрасных дочерей».

На эти дерзкие слова я ничего не ответил: во-первых, потому что не счёл их достойными ответа, во-вторых, потому что не ручался за то, что сохраню хладнокровие, и в таком случае боялся уже при первой встрече оскорбить священное право гостеприимства. Когда же наши гости заговорили потом и о церковных обрядах и пан Долинский стал издеваться над пением русских дьячков, я снова произнёс несколько решительных слов в их защиту.

«Отчего вы не заведёте в ваших церквах органы? — спросил пан Долинский. — При звуках величавой музыки жёсткие слова мёртвого старославянского языка казались бы приятнее для слуха, а между тем ваши дьячки блеют, как бараны, так что, услышав их рёв, я всегда принуждён был в церкви смеяться вслух».

«Кому в церкви смех, на том и весь грех, — ответил я с огорчением. — Всякий язык да славит Господа, как умеет и как может; мы не порицаем ни ваши органы, ни пение на латинском языке, вовсе не понятном польскому народу; старославянский, или, лучше сказать, старорусский язык для нас священен, как и наша Церковь, и пение русского дьячка понятно всему народу; а кто глумится над церковным пением или священными обрядами какого бы то ни было народа, тот недостоин имени честного человека».

«Простите, достойный отче, — сказал пан Долинский со сладкой улыбкой, — я не хотел вас этим задеть, а лишь опровергнуть ваше мнение о церковном языке. По исследованиям учёнейших наших историков и философов, этот язык искони был языком полян, или поляков приднепровских, которые с течением времени образовали и усовершенствовали свой язык согласно требованиям более просвещённых веков; и он стал тем прекрасным языком, которым так искусно владеют ныне Мицкевич, Трентовский, Кохановский, Красицкий и проч.; всем славянам, употребляющим в богослужении так называемый старославянский, или, лучше сказать, старопольский язык, надлежало бы принять для той же цели язык новославянский, или, что одно и то же, нынешний сладкозвучный ваш польский язык». —

Услышав такую небылицу, я едва не сошёл с ума; правда, я читал где-то в сочинениях пана А. Б., будто старославянский язык принадлежал приднепровским полянам, которых он попросту окрестил поляками; но я не ожидал, чтобы такое заключение, какое предложил пан Долинский, могло когда-нибудь родиться в голове трезвого человека.

Поэтому я решил снова молчать, опасаясь, как бы дальнейшие его мудрствования не повредили моему здравому рассудку. Я любил этот богатейший, величавый, освящённый памятью великих проповедников из Солуни старославянский язык, как любил природу и всё человечество; я посвятил его изучению два десятка лет своей жизни; я читал о нём мнения великих деятелей всеславянской литературы и нигде не встречал такого ужасного бреда, какой слышал теперь от пана Долинского. Правда, этот язык — источник, мать всех славянских наречий, но отнюдь не исключительно польского, который, может быть, больше потерял от своей первобытной славянской