Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Лист 35 - с. 41
Скан издания 1853 года. Оригинал на галицком «язычии» и перевод на современный русский язык.
Оригинал
языцѣ; и если подпомогутъ мене ревныи соотечественники, напечатаю ихъ въ мою пользу и пользу народа. Есть то одна звѣздка надѣи, котора прельщала мене до нынѣ и отводила отъ совершенного отчаянія!“
„Якъ,“ воскликнулъ я, „вы предаетесь надеждѣ, що поетическими плоды въ рускомъ языцѣ пріобрѣтете средства къ пропитанію, що зароботаете ними на хлѣбъ насущный, и то зароботаете въ нынѣшное время? О сколь жалѣю васъ! Великій Шиллеръ омлѣвалъ изъ голода подъ тѣнью нѣмецкихъ дубовъ, середъ высокопросвѣщенной Германіи, а вы рускій, неизвѣстный поетъ хочете жити утворами своего ума середъ руского народа, который не купитъ ни одной вашой книжочки, хотя бы была самая лучшая, бо якъ всюда такъ и въ насъ стихотвореніе ажь позднѣ отвѣтну нагороду пріобрѣтаетъ! И я думалъ найти на Руси свою Аркадію; но сколь обманулся въ моей надеждѣ! Цѣлую купу моихъ рускихъ сочиненій грызутъ голодныи моли въ старой скрыни. О, молодый друже! послушай совѣта опытного соотечественника; покинь обольстительную мечту, котора хотя прехороша и похвалительна, но не принесетъ тобѣ на Руси ни кусочка хлѣба. Если направду хочешь пріобрѣсти вещественныи средства къ пропитанію: такъ лучше иди въ широкій свѣтъ, и поки еще молодыи силы, учись якого ремесла; — или въ крайномъ случаю рубай дрова, толчи каменя на публичной дорозѣ, будь простымъ паробкомъ, пастухомъ или дякомъ, — а не рускимъ поетомъ; бо истощишь силы свои въ нуждѣ и недостатку, погибнешь отъ голода и недоли!... Поезіею можно бавитися, если доспѣешь такового становища, на которомъ не нужно тобѣ заботитися о житейскихъ потребахъ; но представити ю собѣ за единственное занятіе, то безрозсудно и въ настоящее время — на Руси — безполезно!“
Произнося тіи слова, подалъ я ему дружески руку, искренно желая щобы послушалъ онъ моихъ совѣтовъ, и устремилъ силы свои на иныи полезнѣйшіи занятія; но онъ опустивши взоръ свой къ земли, молчалъ безъустанно и только на лицѣ его отбилась глубокая тоска, яко бы жаль ему было розставатись съ любимымъ сердца предметомъ, съ найкрасшими юношеской жизни мечтами. И менѣ стало жаль его; для того перервалъ я печальную мою бесѣду, и завелъ рѣчь о иномъ предметѣ. Когда пріишли мы домовъ, уже жена моя ждала насъ съ обѣдомъ; во время того Панъ Раевичъ былъ дуже засумованъ и отвѣчалъ на мои вопросы полусловами; вскорѣ послѣ обѣда попращался съ нами, и поѣхалъ на буланомъ кони во свояси. Я отвелъ его за ворота, и видя печаль его, котору — мимо всѣхъ усилій! не смогъ онъ предо мною скрыти, потѣшалъ надеждою на лучшую для словесности нашой будущность, котора однакожь по моему мнѣнію еще далека. Возвратившись въ комнату замѣтилъ я у моихъ женщинъ нѣкое неудовольствіе, которое особливо созерцалося на лицу Амаліи; понимая причину сей жалю, сталъ я розводитись надъ теперѣшнимъ направленіемъ юношества, которое предаваясь романтическимъ мечтаніямъ, забываетъ на существенность жизни и проводитъ младенческіи лѣта въ сентиментальномъ бездѣйствіи, и заключилъ бесѣду мою не много огорченъ тыми словы: „Отъ, такимъ то житьемъ живетъ и добросердечный, но легкомысленный другъ нашъ, Господинъ Раевичъ, который лишенъ теперь всякихъ средствъ къ пропитанію гоняется за пустыми надѣями. Безъумный! не лучше было ему употребити за прежнихъ лѣтъ вещественныи достатки и помочь отъ своихъ родичей во свою пользу на будущое время? Кобы былъ чему ни будь полезно-
Русский перевод
языке; и если ревностные соотечественники мне помогут, напечатаю их на пользу себе и народу. Это единственная звёздочка надежды, которая до сих пор меня манила и удерживала от совершенного отчаяния!»
«Как, — воскликнул я, — вы предаётесь надежде, что поэтическими плодами на русском языке приобретёте средства к пропитанию, что заработаете ими на хлеб насущный, да ещё в нынешнее время? О, как мне вас жаль! Великий Шиллер изнемогал от голода под сенью немецких дубов, среди высокопросвещённой Германии, а вы, русский, никому не известный поэт, хотите жить творениями своего ума среди русского народа, который не купит ни одной вашей книжечки, будь она самая лучшая, ибо как везде, так и у нас поэзия лишь поздно обретает достойное вознаграждение! И я думал найти на Руси свою Аркадию; но как обманулся в своей надежде! Целую кучу моих русских сочинений грызёт голодная моль в старом сундуке. О молодой друг! Послушай совета опытного соотечественника: оставь обольстительную мечту, которая хотя и прекрасна, и похвальна, но не принесёт тебе на Руси ни кусочка хлеба. Если ты в самом деле хочешь приобрести вещественные средства к пропитанию, то лучше иди в широкий свет и, пока силы ещё молоды, учись какому-нибудь ремеслу; — или, на крайний случай, руби дрова, бей камень на большой дороге, будь простым батраком, пастухом или дьячком, — но не русским поэтом; ибо истощишь силы свои в нужде и недостатке, погибнешь от голода и злой доли!... Поэзией можно развлекаться, если достигнешь такого положения, при котором не нужно заботиться о житейских потребностях; но избрать её единственным занятием — безрассудно и в настоящее время — на Руси — бесполезно!»
Произнося эти слова, я дружески подал ему руку, искренне желая, чтобы он послушался моих советов и направил свои силы на другие, более полезные занятия; но он, потупив взгляд в землю, всё время молчал, и лишь на лице его отразилась глубокая тоска, словно ему жаль было расставаться с любимым предметом своего сердца, с прекраснейшими мечтами юношеской жизни. И мне стало его жаль; поэтому я прервал свою печальную речь и завёл разговор о другом предмете. Когда мы пришли домой, жена уже ждала нас с обедом; за обедом пан Раевич был очень печален и отвечал на мои вопросы вполслова; вскоре после обеда он простился с нами и уехал на своём буланом коне домой. Я проводил его за ворота и, видя его печаль, которую он, несмотря на все усилия, не смог от меня скрыть, утешал его надеждой на лучшее будущее нашей словесности, которое, однако, по моему мнению, ещё далеко. Вернувшись в комнату, я заметил у моих женщин некоторое неудовольствие, особенно видное на лице Амалии; понимая причину этой досады, я принялся рассуждать о нынешнем направлении юношества, которое, предаваясь романтическим мечтаниям, забывает о действительности жизни и проводит молодые годы в сентиментальном бездействии, и закончил свою речь, несколько огорчённый, такими словами: «Вот такой-то жизнью живёт и наш добросердечный, но легкомысленный друг, господин Раевич, который, лишившись теперь всяких средств к пропитанию, гоняется за пустыми надеждами. Безумец! Не лучше ли было ему в прежние годы употребить имущество и помощь своих родителей себе на пользу на будущее время? Если бы он выучился чему-нибудь полезно-