Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Лист 25 - с. 31
Скан издания 1853 года. Оригинал на галицком «язычии» и перевод на современный русский язык.
Оригинал
убрати коней хорошо въ шоры и сейчасъ везти Еймость съ панянками до церкви. Дѣвчата засмѣялись съ такого повелѣнія; но я повторилъ оно паробкамъ еще разъ, и то съ видомъ всей поваги, яку лишь во ту пору прибрати на себе возмогъ.
„Наверно ты жартуешь Игнатію,“ сказала ко мнѣ жена, „не далека дорога, такъ не тяжко и пѣшки зайти; по що намъ ажь повоза?“
— „Не жартую моя мила; до такого убраньства потребно вамъ конечно повоза: инакше будутъ дѣти за вами бѣгати и смѣятись съ долгихъ вашихъ сарафановъ.“ —
„Воистину,“ отрекла жена, „я думала, що мой Игнатій всегда радъ дѣти свои видѣти хорошо и опрятно убранны....“
— „Но, убирайтесь“, сказалъ я, „хорошо и опрятно убирайтесь, якъ лишь возможете, а я васъ только любити буду еще больше; — но се не опрятность, а самыи пустыи вымыслы. Тѣ пестрыи встяжки, тѣ ничтожныи блескотки, тѣ преширокіи сарафаны подадутъ лишь причину къ ненависти вашимъ сосѣдкамъ. Таки суетныи уборы оставите городскимъ панямъ, гонящимъ за новыми модами; вамъ же, неимѣющимъ теперь ниже столько средствъ, щобы пристойно и по вашой волѣ одѣтися, они вовсе не приличны. Незнаю, уходятъ ли они даже богачамъ въ нашихъ уединенныхъ сторонахъ, а нето намъ, которы хотѣли бы неблагорозумно покрывати бѣдность свою плащемъ суеты и тщеславія!“
То представленіе подѣйствовало успѣшно; въ минуту удалились они во свѣтлицу, щобы перебратися, и на другій день радовался я не мало видячи, що дочери мои передѣлываютъ, по совѣту матери, сарафаны свои въ маленькіи платья для братчиковъ, и що мене найбольше радовало: тѣ платья казались въ слѣдствіе сей передѣлки далеко красшими и пріятнѣйшими моему взору.
ГЛАВА ПЯТАЯ.
За нашимъ огородомъ на краю возвышенности посадилъ мой предмѣстникъ четыре березъ, которыи розрослись уже широко, и въ тѣни ихъ построилъ дерновыи скамейки и столъ деревянный. Тутъ звыкли мы въ погодныи вечери сидѣти и наслаждатись красотою западающого солнца и просторонной околицы. Иногда ѣли мы тутъ и вечерю и забавлялись яко бы въ нашой комнатѣ. Дѣвчата пѣли при созвучіи гитары, на которой довольно знала играти Наталія народныи, именно нѣкоторыи украинскіи пѣсни, що научилась отъ покойной тетки Ростиславы[?], пребывавшой нѣсколько времени на Украинѣ и подарившой насъ богатымъ собраніемъ пѣсней и повѣстей малорускихъ. Тогда восхищаясь вторилъ я ихъ пѣнію, или отступивши на нѣкое отдаленіе съ радостію прислухивался отгласу солодкихъ напѣвовъ. Вообще былъ я яко Русинъ самъ ревнѣйшій любитель гудьбы и пѣнія, и хотя по неимуществу средствъ ни способности въ юныхъ лѣтахъ не изъучился самъ вкусно изъ нотъ играти, то за то не щадилъ средствъ для моихъ дѣтей, особливо дѣвчатъ, для которыхъ, по моему мнѣнію, почти необходимы суть гудьба и пѣніе; тѣмъ бо не только облагороднястся нравъ ихъ, но и нѣжнѣйшимъ становится дѣвственное сердце.
И такъ дознали мы, що во всякомъ случаѣ человѣческой жизни можно найти свои занятія и свои увеселенія; каждого утра пробуждались мы къ новой полезной роботѣ; а каждый вечеръ вознаграждалъ насъ сладостію ничѣмъ невозмущенного отпочинка. Такъ прожили мы въ Соломянцѣ весну и первыи мѣсяцы погодного лѣта 1847. Мы не надѣялись
Русский перевод
запрячь коней в хорошую сбрую и тотчас везти её милость с барышнями в церковь. Девушки засмеялись такому приказанию, но я повторил его работникам ещё раз, и притом со всей важностью, какую только мог тогда на себя напустить.
«Ты, верно, шутишь, Игнатий, — сказала мне жена, — дорога недалека, нетрудно и пешком дойти; к чему нам повозка?»
— «Не шучу, моя милая; к такому наряду вам непременно нужна повозка, иначе дети будут бегать за вами и смеяться над вашими длинными сарафанами». —
«Право, — возразила жена, — я думала, что мой Игнатий всегда рад видеть своих детей красиво и опрятно одетыми....»
— «Что ж, наряжайтесь, — сказал я, — красиво и опрятно наряжайтесь, как только можете, а я буду любить вас ещё больше; но это не опрятность, а самые пустые выдумки. Эти пёстрые ленты, эти ничтожные безделушки, эти широчайшие сарафаны лишь дадут повод к неприязни ваших соседок. Такие суетные наряды оставьте городским барыням, гоняющимся за новыми модами; вам же, у которых теперь нет даже средств, чтобы одеться пристойно и по своему вкусу, они вовсе не к лицу. Не знаю, пристали ли они даже богачам в наших уединённых краях, а тем более нам, которые хотели бы неблагоразумно прикрыть свою бедность плащом суеты и тщеславия!»
Это внушение подействовало успешно: в минуту они удалились в светлицу, чтобы переодеться, а на другой день я немало радовался, видя, что дочери мои по совету матери перешивают свои сарафаны в маленькие одёжки для братишек, и, что больше всего меня радовало, эти платья после такой переделки казались моему взору куда красивее и милее.
ГЛАВА ПЯТАЯ.
За нашим садом, на краю возвышенности, мой предшественник посадил четыре берёзы, которые уже широко разрослись, а в их тени устроил дерновые скамейки и деревянный стол. Здесь мы привыкли в погожие вечера сидеть и наслаждаться красотой заходящего солнца и обширной округи. Иногда мы здесь и ужинали, и развлекались, словно в нашей комнате. Девушки пели под звуки гитары, на которой Наталия довольно умела играть, народные песни, а именно некоторые украинские, которым научилась от покойной тётки Ростиславы[?], прожившей некоторое время на Украине и подарившей нам богатое собрание малорусских песен и повестей. Тогда я в восхищении подпевал им или, отойдя на некоторое расстояние, с радостью прислушивался к отзвукам сладких напевов. Вообще я, как русин, был сам ревностнейшим любителем музыки и пения, и хотя за недостатком средств и способностей в юные годы сам не выучился искусно играть по нотам, зато не жалел средств для моих детей, особенно для девушек, которым, по моему мнению, музыка и пение почти необходимы: ведь ими не только облагораживается их нрав, но и нежнее становится девичье сердце.
Так мы узнали, что во всяком положении человеческой жизни можно найти свои занятия и свои увеселения; каждое утро мы пробуждались к новой полезной работе, а каждый вечер вознаграждал нас сладостью ничем не возмущённого отдыха. Так прожили мы в Соломянке весну и первые месяцы погожего лета 1847 года. Мы и не надеялись