Зоря Галицкая. Год VI. 1853. Лист 24 - с. 30
Скан издания 1853 года. Оригинал на галицком «язычии» и перевод на современный русский язык.
Оригинал
По окончаніи Службы Божіей, которой присутствовало довольно побожного народа даже въ буддни, возвращались мы домовъ снѣдати. Для снѣданья опредѣлилъ я четверть, для обѣда полъ годины; въ то время забавлялись мы самымъ веселымъ розговоромъ: думалъ бо я всегда, що человѣкъ, наслаждаясь тѣмъ насущнымъ даромъ Божіимъ долженъ быти и самъ веселый и веселити другихъ; и що къ тому обѣдъ, споживанный со скукою или печалью, бываетъ не вкусенъ и даже, по мнѣнію лѣкарей, вредливъ здоровію.
Со всходомъ солнца начинали, съ его западомъ кончили мы дневныи наши занятія. Вечеромъ сѣдали мы вокругъ стола и дѣвчата поперемѣнно читали намъ будь духовныи, будь свѣтскіи сочиненія древной и новѣйшой словесности руской. Иногда заѣзжалъ до насъ вечеркомъ въ гостину приходникъ съ Верховинки, или кумъ его, лѣсничій Пана Долинского, и подчивались останками славного Романовского меду. Тѣ оба сосѣди забавляли насъ своими веселыми розговорами, или яко сыны романтическихъ верховинъ, прехорошимъ пѣніемъ въ двоемъ при содѣйствіи которой съ дѣвчатъ, играющой на фортепянѣ. Послѣ вечери совершали мы вечернюю молитву; хлопчики мои объязаны были при томъ читати нѣчто изъ руского молитвослова, и который изъ нихъ отличался добрымъ выразительнымъ чтеніемъ, получалъ еженедѣльно отъ мене и матери нагороду.
Такъ ишло все по моимъ роспоряженіямъ, и только въ Божію Недѣлю, когда я почти цѣлый день занятый былъ въ церквѣ, присвояла собѣ родина моя полное право роспоряжати собою свободно. Всякому извѣстно, що женщина, хоть бы яка поважна и просвѣщенна, всегда таки имѣетъ большую якъ мы наклонность къ мірской суетѣ, къ блескоткамъ; всегда больше преданна желанію, приподобатися свѣту. Отъ того порока не были свободны ни мои дѣвчата, ни даже (про що скрывати правду) — моя жена. Не разъ думалъ я, що проповѣди мои противъ гордости и выставному житію навернутъ ихъ наконецъ къ смиренномудрію; но таки все замѣчалъ, що сердца ихъ любовались въ прикрасахъ давнѣйшихъ временъ, въ перстеняхъ, вствжочкахъ и иныхъ ничтожныхъ блескоткахъ, оставшихся со дней минувшого нашого благосостоянія. Такъ и жена моя убиралась иногда въ праздничныи дни въ розовую сукню, для того понеже когда то — за давныхъ лѣтъ — сказалъ я былъ ей, що она лежитъ на ней дуже хорошо.
Уже первой Недѣли возмутился духъ мой надъ ихъ легкомысленнымъ поступованьемъ. Въ субботу вечеръ просилъ я ихъ, дабы завтра раненько одѣлись въ скромныи платья, и въ свое время пришли на службу Божію до церкви. Случалось бо не разъ еще въ Романовцѣ, що пришедши въ слѣдствіе своего продолжительного строенія поздно до церкви, мѣшали порядокъ и молитву прихожанъ а еще больше любопытливыхъ прихожанокъ. Сей же Недѣли совершивши утреню въ церквѣ и не могши потомъ ихъ дождатися, пошелъ я до нихъ самъ, дабы обвѣстити, що вскорѣ стану на Службу Божію. Но що узрѣлъ я тамъ! жена и дѣвчата въ самой пестротѣ, въ самыхъ суетныхъ блескоткахъ, въ сукняхъ широко фалдистыхъ и такъ опущенныхъ, що съ шумомъ сметали порохъ въ хатѣ. Я не могъ превозмогчи себе, щобы во внутрѣ сердца не засмѣятися надъ ихъ легкомысліемъ, особливо же надъ моею женою, у которой надѣялся найти больше здорового розума. Желая укорити ихъ за тое доткливо, велѣлъ я моимъ паробкамъ приладити старинный повозъ,
Русский перевод
По окончании Божественной литургии, на которой даже в будни присутствовало довольно много благочестивого народа, мы возвращались домой завтракать. На завтрак я отвёл четверть часа, на обед — полчаса; в это время мы развлекались самым весёлым разговором: я всегда думал, что человек, вкушая этот насущный дар Божий, должен и сам быть весел, и веселить других, а к тому же обед, съеденный со скукой или печалью, бывает невкусен и даже, по мнению врачей, вреден для здоровья.
С восходом солнца мы начинали, а с его закатом оканчивали наши дневные занятия. Вечером мы садились вокруг стола, и девушки поочерёдно читали нам то духовные, то светские сочинения древней и новейшей русской словесности. Иногда к нам вечерком заезжал в гости священник из Верховинки или его кум, лесничий пана Долинского, и мы угощались остатками славного романовского мёда. Оба эти соседа развлекали нас своими весёлыми разговорами или, как сыны романтических верховин, прекрасным пением вдвоём, которому вторила одна из девушек, игравшая на фортепиано. После ужина мы совершали вечернюю молитву; мои мальчики должны были при этом читать что-нибудь из русского молитвослова, и тот из них, кто отличался хорошим выразительным чтением, получал еженедельно от меня и от матери награду.
Так всё шло по моим распоряжениям, и только в воскресенье, когда я почти весь день был занят в церкви, моя семья присваивала себе полное право распоряжаться собой свободно. Всякому известно, что женщина, как бы ни была она степенна и просвещённа, всё же имеет большую, чем мы, склонность к мирской суете, к блёсткам; всегда больше предана желанию нравиться свету. От этого порока не были свободны ни мои девушки, ни даже (что скрывать правду) моя жена. Не раз я думал, что мои проповеди против гордости и показной жизни наконец обратят их к смирению; но всё же замечал, что сердца их тешились украшениями прежних времён — перстеньками, ленточками и иными ничтожными безделушками, оставшимися с дней нашего минувшего благополучия. Так и жена моя наряжалась иногда в праздничные дни в розовое платье, потому что когда-то, в давние годы, я сказал ей, что оно очень ей к лицу.
Уже в первое воскресенье дух мой возмутился их легкомысленным поведением. В субботу вечером я просил их, чтобы назавтра они пораньше оделись в скромные платья и вовремя пришли в церковь на литургию. Ведь ещё в Романовке не раз случалось, что, придя в церковь поздно из-за долгого наряжания, они нарушали порядок и молитву прихожан, а ещё больше — любопытных прихожанок. В это же воскресенье, отслужив утреню в церкви и не дождавшись их, я пошёл к ним сам, чтобы известить, что скоро начну литургию. Но что я там увидел! Жена и девушки — в самом пёстром убранстве, в самых суетных украшениях, в платьях с широкими складками и такими длинными, что они с шумом подметали пыль в доме. Я не мог удержаться, чтобы в глубине сердца не посмеяться над их легкомыслием, особенно над женой, от которой надеялся встретить больше здравого смысла. Желая чувствительно укорить их за это, я велел своим работникам приготовить старинную повозку,