Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Живописная Россия, т. III. Лист 134, с. 118

Литва и Белоруссия в иллюстрированном описании 1882 года: древности и мифология, народы и обряды, история Великого княжества и Полоцкой земли, природа, Вильно и города, Пинское Полесье и долина Припяти, Смоленщина, хозяйство края. Очерки А. К. Киркора, С. В. Максимова и П. П. Семёнова.

Живописная Россия, т. III, 1882: лист 134 из 527

С. 118

Оригинал

было пріятно видѣть столько сочувствія. Первая лекція назначена была 9 января 1822 г. Лелевель вмѣстѣ съ ректоромъ Малевскимъ пришли въ аудиторію, но публики оказалось такое множество, что и десятая часть ея не могла бы помѣститься. Ректоръ назначилъ другую залу, а публика не отставала и требовала главной залы, аулы, гдѣ совершались акты университетскіе. Ректоръ долженъ былъ уступить, но и въ аулѣ едва только часть собравшихся могла помѣститься. На эту первую лекцію пріѣхалъ нарочно изъ Ковно учитель тамошней гимназіи и бывшій слушатель Лелевеля, Адамъ Мицкевичъ. На другой же день весь городъ читалъ его вдохновенное посланіе къ Лелевелю (оно напечатано въ полномъ собраніи сочиненій Мицкевича). Лекціи Лелевеля производили постоянный фуроръ. Слушатели изъ всѣхъ факультетовъ, даже медики, спѣшили на его лекціи. А между тѣмъ предметы чтенія вовсе не были заманчивы, скорѣе сухи. Но всѣ видѣли и понимали, что совершается великій переворотъ въ исторической литературѣ, что передъ ними глубокій мыслитель, что въ каждой лекціи слышится новая рѣчь, новые взгляды, нелицемѣрная историческая критика людей и ихъ дѣяній. Справедливо замѣчаетъ извѣстный польскій историкъ Бартошевичъ, что этотъ потомокъ нѣмецкаго рода поставилъ на такую высокую степень польскую историческую науку, какая до него ни для кого не была доступна. Лойко, Нарушевичъ и Чацкій, говоритъ Бартошевичъ, открыли калитки исторіи; но Лелевель отворилъ ворота настежь. Великій историкъ былъ основателемъ новой исторической школы.

Онацевичъ, удаленный изъ университета въ 1829 году, уѣхалъ въ Петербургъ, гдѣ и продолжалъ свои историческіе труды. Онъ былъ членомъ археографической коммиссіи, потомъ помощникомъ библіотекаря при Румянцевскомъ музеѣ и умеръ въ клиникѣ въ 1845 году.

Самыми близкими людьми къ Лелевелю были: извѣстный историкъ-законовѣдъ Игнатій Даниловичъ (род. въ Гродненской губ. 1789, умеръ въ умопомѣшательствѣ въ Грефенбергѣ въ 1843 г.), профессоръ съ 1819 г. исторіи законовѣдѣнія, и уніатскій каноникъ Михаилъ Бобровскій, профессоръ св. писанія, извѣстный археографъ, членъ археографическихъ обществъ въ Римѣ, въ Парижѣ и др. Уже по роду занятій этихъ профессоровъ, критическій Лелевель часто нуждался въ ихъ помощи. Они втроемъ обработали Статуты Вислицкіе и Мазовецкіе и потомъ занялись приготовленіемъ къ изданію Литовскаго Статута въ трехъ языкахъ, т. е. бѣлорусскаго подлинника съ переводами на русскій и польскій. Даниловичъ извѣстенъ уже былъ изданіемъ Литовскаго лѣтописца. Бобровскій былъ страстный славистъ, изъѣздилъ всѣ славянскія земли, зналъ всѣ славянскіе языки, а изданныя имъ сочиненія о Далматіи, о верхней Лузаціи, описаніе славянскихъ рукописей въ Ватиканѣ, а также древнѣйшей Далматской лѣтописи, хранящейся въ Римѣ, и др., и въ наше время не лишены значенія. Понятно послѣ этого, какъ близки были отношенія этихъ людей. Третьимъ лицомъ, съ которымъ былъ близокъ Лелевель, былъ Іосифъ Голуховскій, Профессоръ философіи. Голуховскій тоже пользовался большою популярностью и привлекалъ толпы на свои лекціи, особенно женщинъ. На факультетскихъ конференціяхъ они всегда держались одного мнѣнія. Въ одномъ изъ засѣданій ректоръ Твардовскій и всемогущій уже тогда Пеликанъ сильно хлопотали объ избраніи деканомъ философскаго факультета, не нользовавитагося уваженіемъ, профессора Яна Зноско. Лелевель съ друзьями сильно возстали противъ этого, и Зноско былъ забалогированъ. Это обстоятельство было представлено какъ ослушаніе, и всѣ они, т. е. Лелевель, Даниловичъ, Бобровскій и Голуховскій лишены занимаемыхъ каѳедръ. Та же участь постигла скоро адъюнкта и библіотекаря Казиміра Контрима, которому воспрещенъ былъ даже въѣздъ въ Вильно. Контримъ былъ однимъ изъ просвѣщенныхъ дѣятелей того времени и главное—другомъ молодежи. Онъ былъ основателемъ общества вспомоществованія бѣдныхъ студентовъ. Каждый членъ вносилъ ежемесячно по 30 коп., но членовъ было такъ много, что на эти деньги содержалось сто студентовъ.

Современная орфография

было приятно видеть столько сочувствия. Первая лекция назначена была 9 января 1822 г. Лелевель вместе с ректором Малевским пришли в аудиторию, но публики оказалось такое множество, что и десятая часть её не могла бы поместиться. Ректор назначил другую залу, а публика не отставала и требовала главной залы, аулы, где совершались акты университетские. Ректор должен был уступить, но и в ауле едва только часть собравшихся могла поместиться. На эту первую лекцию приехал нарочно из Ковно учитель тамошней гимназии и бывший слушатель Лелевеля, Адам Мицкевич. На другой же день весь город читал его вдохновенное послание к Лелевелю (оно напечатано в полном собрании сочинений Мицкевича). Лекции Лелевеля производили постоянный фурор. Слушатели из всех факультетов, даже медики, спешили на его лекции. А между тем предметы чтения вовсе не были заманчивы, скорее сухи. Но все видели и понимали, что совершается великий переворот в исторической литературе, что перед ними глубокий мыслитель, что в каждой лекции слышится новая речь, новые взгляды, нелицемерная историческая критика людей и их деяний. Справедливо замечает известный польский историк Бартошевич, что этот потомок немецкого рода поставил на такую высокую степень польскую историческую науку, какая до него ни для кого не была доступна. Лойко, Нарушевич и Чацкий, говорит Бартошевич, открыли калитки истории; но Лелевель отворил ворота настежь. Великий историк был основателем новой исторической школы.

Онацевич, удаленный из университета в 1829 году, уехал в Петербург, где и продолжал свои исторические труды. Он был членом археографической коммиссии, потом помощником библиотекаря при Румянцевском музее и умер в клинике в 1845 году.

Самыми близкими людьми к Лелевелю были: известный историк-законовед Игнатий Данилович (род. в Гродненской губ. 1789, умер в умопомешательстве в Грефенберге в 1843 г.), профессор с 1819 г. истории законоведения, и униатский каноник Михаил Бобровский, профессор св. писания, известный археограф, член археографических обществ в Риме, в Париже и др. Уже по роду занятий этих профессоров, критический Лелевель часто нуждался в их помощи. Они втроем обработали Статуты Вислицкие и Мазовецкие и потом занялись приготовлением к изданию Литовского Статута в трех языках, т. е. белорусского подлинника с переводами на русский и польский. Данилович известен уже был изданием Литовского летописца. Бобровский был страстный славист, изъездил все славянские земли, знал все славянские языки, а изданные им сочинения о Далматии, о верхней Лузации, описание славянских рукописей в Ватикане, а также древнейшей Далматской летописи, хранящейся в Риме, и др., и в наше время не лишены значения. Понятно после этого, как близки были отношения этих людей. Третьим лицом, с которым был близок Лелевель, был Иосиф Голуховский, Профессор философии. Голуховский тоже пользовался большою популярностью и привлекал толпы на свои лекции, особенно женщин. На факультетских конференциях они всегда держались одного мнения. В одном из заседаний ректор Твардовский и всемогущий уже тогда Пеликан сильно хлопотали об избрании деканом философского факультета, не нользовавитагося уважением, профессора Яна Зноско. Лелевель с друзьями сильно восстали против этого, и Зноско был забалогирован. Это обстоятельство было представлено как ослушание, и все они, т. е. Лелевель, Данилович, Бобровский и Голуховский лишены занимаемых кафедр. Та же участь постигла скоро адъюнкта и библиотекаря Казимира Контрима, которому воспрещен был даже въезд в Вильно. Контрим был одним из просвещенных деятелей того времени и главное—другом молодежи. Он был основателем общества вспомоществования бедных студентов. Каждый член вносил ежемесячно по 30 коп., но членов было так много, что на эти деньги содержалось сто студентов.