Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Живописная Россия, т. III. Лист 58, с. 47

Литва и Белоруссия в иллюстрированном описании 1882 года: древности и мифология, народы и обряды, история Великого княжества и Полоцкой земли, природа, Вильно и города, Пинское Полесье и долина Припяти, Смоленщина, хозяйство края. Очерки А. К. Киркора, С. В. Максимова и П. П. Семёнова.

Живописная Россия, т. III, 1882: лист 58 из 527

С. 47

Оригинал

сравнительно сосѣдей и обратно. Домашній быть его не представляетъ утонченности даже въ знатныхъ семействахъ. Мы напримѣръ знаемъ, что простой тулупъ былъ повседневною одеждою великаго князя Ягайла. Да и на Поляковъ его времени заграничные ихъ пріятели жаловались, что отъ нихъ смердитъ кожухомъ. Но зато это былъ народъ желѣзный. Прошлявшись лѣто и осень по своимъ водянистымъ трущобамъ, Литовцы жаждали морозовъ, которые бы выгубили у нихъ насѣкомыхъ и уничтожили въ ихъ жилищахъ гадовъ. Хотя Литовецъ жилъ, можно сказать, въ шалашѣ, но морозы не страшили его. Въ жестокую стужу и метель обитатель дремучихъ лѣсовъ и болотъ чувствовалъ себя особенно бодрымъ и предпріимчивымъ. Зима давала ему наилучшую добычу, какъ рыбаку и охотнику. Зима снабжала его домашній бытъ иноземными продуктами путемъ торговли, потому что только въ эту пору года проникали къ нему купцы, которыхъ и называлъ онъ не иначе, какъ зимними гостями.

Слабое развитіе земледѣлія въ Литвѣ возмещалось не однимъ скотоводствомъ, не однимъ рыбнымъ и звѣринымъ промысломъ, но и пасѣками или бортными входами. Свѣжая природа не была еще здѣсь измята, скомкана, притоптана человѣческою деятельностью, какъ въ западной Европѣ, и, будучи послѣднею по обработке, являлась первою по своей производительности. На Западе не сохранилось ничего подобнаго величественнымъ липовымъ лесамъ, одевавшимъ влажныя побережья Немана. Литовскіе дубы поражали своей громадностью тевтонскихъ рыцарей; а Поляки, хозяйничая въ стране, сделавшейся наконецъ для нихъ доступною, дивились окаменелымъ стволамъ великанскихъ деревъ, «которыхъ породы никто не умелъ назвать». Обиліе душистыхъ злаковъ и цвѣтовъ, питаемыхъ роскошно отененною, влажною почвою, производило несметные рои пчелъ. Медовая дань въ Литовскомъ государстве уступала одной рыбной. Медомъ Литовцы заменяли монету такъ же, какъ и мехами. Некоторыя судебныя пени взимались определеннымъ количествомъ меду, а восковые круги и свечи сделались въ свое время обыкновенными взысканіями за церковныя преступленія. «Камни воску» выводились изъ Литвы за границу, какъ одинъ изъ самыхъ ценныхъ продуктовъ. Литовскимъ медомъ, по словамъ древнихъ летописей, пробавлялась «вся Германія, Британія и отдаленнейшія страны Европы». Въ Литве существовали братства бортняковъ. Они имели присяжныхъ лавниковъ, старосту, судью, писаря. Медовый староста, распоряжавшійся бортною челядью, былъ важнымъ членомъ каждой экономіи. Существовало даже особое бортное право.

Богатство водяной и лесной природы долго держало сельское хозяйство въ первобытномъ состояніи. Коренное населеніе Литвы было немногочисленно. Наши русскіе предки нашли въ этомъ крае большой просторъ и готовыя на каждомъ шагу средства къ существованію. Переселеніе кіевскихъ Русичей въ литовскія трущобы совершалось по путямъ, проложеннымъ торговыми людьми, литовскими зимними гостями. Оно, конечно, сопровождалось бѣдствіями торопливаго передвиженія. Оно было горестнымъ деломъ и въ вещественномъ, и въ нравственномъ отношеніи. Но когда литовская природа заключила наконецъ беглыхъ Русичей въ свои объятія, — они должны были скоро успокоиться на счетъ потери своего земледельческаго хозяйства среди неисчерпаемыхъ источниковъ хозяйства номалнаго.

О впечатленіи, какое делала «беззаконная» Литва на пришельцевъ, можно судить по тому, какъ поражались ея дикими прелестями суровые монахи-крестоносцы, занявшіе балтійское поморье на устьяхъ Вислы съ целью искоренить язычество, засевшее въ первобытныхъ лесахъ Немана. Нигде въ христіанской Европе не видали они столько птицъ и не слыхали такихъ концертовъ птичьяго пѣнія, какъ при вступленіи въ область ненавистныхъ идолопоклонниковъ. Первую свою крепость, первый редутъ, устроенный въ глухомъ лесу, какъ операціонный базисъ для войны съ варварами, прозвали они Птичьимъ Пеніемъ — Vogelsang. Природа Литвы величіемъ своихъ созданій представитъ намъ нечто сказочное, если мы вспомнимъ, что этотъ первый тевтонскій замокъ, у входа въ ея дикую область, былъ построенъ не на земле, а на раскидистомъ стволе великанскаго дуба, подобно гнезду эпическаго Соловья Разбойника.

Современная орфография

сравнительно соседей и обратно. Домашний быть его не представляет утонченности даже в знатных семействах. Мы например знаем, что простой тулуп был повседневною одеждою великого князя Ягайла. Да и на Поляков его времени заграничные их приятели жаловались, что от них смердит кожухом. Но зато это был народ железный. Прошлявшись лето и осень по своим водянистым трущобам, Литовцы жаждали морозов, которые бы выгубили у них насекомых и уничтожили в их жилищах гадов. Хотя Литовец жил, можно сказать, в шалаше, но морозы не страшили его. В жестокую стужу и метель обитатель дремучих лесов и болот чувствовал себя особенно бодрым и предприимчивым. Зима давала ему наилучшую добычу, как рыбаку и охотнику. Зима снабжала его домашний быт иноземными продуктами путем торговли, потому что только в эту пору года проникали к нему купцы, которых и называл он не иначе, как зимними гостями.

Слабое развитие земледелия в Литве возмещалось не одним скотоводством, не одним рыбным и звериным промыслом, но и пасеками или бортными входами. Свежая природа не была еще здесь измята, скомкана, притоптана человеческою деятельностью, как в западной Европе, и, будучи последнею по обработке, являлась первою по своей производительности. На Западе не сохранилось ничего подобного величественным липовым лесам, одевавшим влажные побережья Немана. Литовские дубы поражали своей громадностью тевтонских рыцарей; а Поляки, хозяйничая в стране, сделавшейся наконец для них доступною, дивились окаменелым стволам великанских дерев, «которых породы никто не умел назвать». Обилие душистых злаков и цветов, питаемых роскошно отененною, влажною почвою, производило несметные рои пчел. Медовая дань в Литовском государстве уступала одной рыбной. Медом Литовцы заменяли монету так же, как и мехами. Некоторые судебные пени взимались определенным количеством меду, а восковые круги и свечи сделались в свое время обыкновенными взысканиями за церковные преступления. «Камни воску» выводились из Литвы за границу, как один из самых ценных продуктов. Литовским медом, по словам древних летописей, пробавлялась «вся Германия, Британия и отдаленнейшие страны Европы». В Литве существовали братства бортняков. Они имели присяжных лавников, старосту, судью, писаря. Медовый староста, распоряжавшийся бортною челядью, был важным членом каждой экономии. Существовало даже особое бортное право.

Богатство водяной и лесной природы долго держало сельское хозяйство в первобытном состоянии. Коренное население Литвы было немногочисленно. Наши русские предки нашли в этом крае большой простор и готовые на каждом шагу средства к существованию. Переселение киевских Русичей в литовские трущобы совершалось по путям, проложенным торговыми людьми, литовскими зимними гостями. Оно, конечно, сопровождалось бедствиями торопливого передвижения. Оно было горестным делом и в вещественном, и в нравственном отношении. Но когда литовская природа заключила наконец беглых Русичей в свои объятия, — они должны были скоро успокоиться на счет потери своего земледельческого хозяйства среди неисчерпаемых источников хозяйства номалного.

О впечатлении, какое делала «беззаконная» Литва на пришельцев, можно судить по тому, как поражались её дикими прелестями суровые монахи-крестоносцы, занявшие балтийское поморье на устьях Вислы с целью искоренить язычество, засевшее в первобытных лесах Немана. Нигде в христианской Европе не видали они столько птиц и не слыхали таких концертов птичьего пения, как при вступлении в область ненавистных идолопоклонников. Первую свою крепость, первый редут, устроенный в глухом лесу, как операционный базис для войны с варварами, прозвали они Птичьим Пением — Vogelsang. Природа Литвы величием своих созданий представит нам нечто сказочное, если мы вспомним, что этот первый тевтонский замок, у входа в её дикую область, был построен не на земле, а на раскидистом стволе великанского дуба, подобно гнезду эпического Соловья Разбойника.