Введение

Языческая религия древних славян была основана на положительных догматах, которыми определялись понятия о божестве и его отношениях к природе и человеку. Трудно разгадать эти догматы вполне, трудно представить их себе в такой связи, в какой представлял их тот, кто им веровал, потому что изучать их мы должны или из сказаний иноверцев, которым и тяжело, и стыдно было стараться разгадывать их смысл, или из предания народа, мало по малу отставшего от понятий языческих, привыкшего бояться язычества и смело удерживавшего из него только то, в чем он его не замечал. Впрочем, и в этих сказаниях и преданиях главные догматы выразились довольно ясно. Таковы догматы: о могуществе божества в природе, о его влиянии на человека, о душе человеческой, ее бессмертии и надеждах. – Предположив ограничить эти исследования одним богослужением языческих славян, я оставляю в стороне подробный разбор их верований и мифов, с ними соединенных; впрочем, долгом считаю коснуться верований в той мере, в какой они находятся в соотношении с богослужением.

Между языческими догматами древних славян первое место занимает догмат о едином, верховном Боге, родоначальнике всех других божеств. Несмотря на постепенное развитие идолопоклонства и на долговременное борение славян язычников с христианством – борение, могшее содействовать скорее усилению тех догматов, которые были ему противны, нежели тех, которые могли пробуждать в язычниках доверенность к истине христианской, – единобожие было сознаваемо славянами язычниками в 12 веке на севере как было сознаваемо ими в 6 веке на юге. Очень может быть, что это верование многим из славян, не по насилию принимавшим христианство, облегчало и переход их от язычества. Древнейшее свидетельство о единобожии славянском принадлежит Прокопию Кесарийскому: «Они исповедуют – говорить он – единого бога, производителя молнии, господа мира и приносят ему в жертву быков и другие обеты. Судьбы совсем не знают и не придают ей никакой власти над смертными; но, видя себя удрученными болезнью или близкую смерть в бою, обещают богу принести жертву за спасение жизни и, избежав опасности, приносят в жертву обещанное, думая, что такой жертвой сохранили себе жизнь» (прим. 1). Спустя пять столетий после Прокопия писал о единобожии славянском немецкий летописец Гельмольд: «Между разнообразными божествами, во власти которых славяне считают поля и леса, печали и наслаждения – писал он – славяне отличают единого бога на небесах, повелевающего другими, прародителя их всемогущего Бога богов, заботящегося только о небесном» (прим. 2). Верование в единого, верховного Бога выражено в обоих сказаниях ясно; но, сравнивая оба сказания, вникая в смысл их, не можем не видеть между ними разницы довольно резкой: в очерке Прокопия видим единого Бога, хоть и без ясного телесного образа, но существом близким к телесной природе, в непосредственных соотношениях с человеком, его нуждами и мольбами; в очерке Гельмольда он представляется, напротив того, всемогущим и невидимым господом неба, прародителем богов, далеким от людей, передавшим земную природу божествам, ему покорным. Соединить те и другие черты вместе, как качества одного и того же божества, невозможно: различие коренное, несовместимое. Чем же объяснить его? тем ли, что понятия разных славян о верховном боге были различны? Или тем, что славяне с течением времени изменили свое понятие о верховном Боге? Едва ли! Напротив! того, кажется, Прокопий в своем очерке смешал два различные понятия: понятие о верховном Боге богов и понятие о Перуне. Отделите в его сказании то, что принадлежит Перуну, и останутся черты, которыми Гельмольд изображал Бога богов: не Богу невидимому, а Перуну славяне приносили жертвы и обеты; не Его, Господа мира, а Перуна считали производителем молнии. Что Господь мира, Бог богов, был почитаем славянами отдельно от Перуна, доказательство тому есть. И в договоре Игоря с Греками; там читаем: «И елико их есть не хрещено, да не имут помощи от бога ни от Перуна».... Да будет клят от Бога и от Перуна" (прим. 3). Замечательно, что и Гельмольд не совершенно ясно представлял себе понятие славян о верховном Боге: он смешивал его со Святовидом. В одном месте назвал он Святовида Богом богов (Deus deorum), а в другом назвал прочих богов в отношении к Святовиду полубогами (quasi semidei), (прим. 4) а между тем, описывал Святовида богом, который заботился не об одном небесном, которому молились и приносили жертвы, от которого ожидали предсказаний о будущем, и помощи в бедах, то что так же, как описывал его Саксо грамматик – божеством высоким, но не высшим (прим. 5). Нельзя опускать из виду этого смешивания Бога богов с Перуном и Святовидом, показывающего, как высоко были чтимы эти последние; тем не менее очевидно, что Бог богов быль обожаем отдельно. Понятие славян о нем приближалось более к понятию о – Боге христиан, чем к их собственному понятию о других божествах. В нем видели они Господа мира, которого воля править его судьбами, которого промысла, не допускал следовательно, никакой случайности, никакой слепой судьбы; его почитали владыкою неба, источником божественной силы; его называли Великим богом, Богом богов, Старым богом, Прабогом. (прим. 6)

Другие боги в отношении к нему были, как выражаются лужичане, прибогами (pribohojo) (прим. 7); они были его произведениями, властями от него зависящими, посредниками между ними и миром, сильными его силой, и то не все одинаково. Не мудрено, что славянин смешивал их с телесной природой, что в своем воображении населял ими весь мир – и землю, и небо. На земле божество жило, по его понятию, в водах, горах, лесах, полях, жилищах человеческих; на небе – в громе и молнии, в ветрах, в солнце, месяце, звездах, и пр. О духах вод, гор, лесов и полей сохранились поверия в народе и до сих пор, равно как и и о домовых (прим. 8) богом ветров почитали Стрибога (прим. 9); богом грома и молнии – Перуна (прим. 10) обожали солнце под именами Волоса, Хорса-Дажь-бога, Сварожича, Радагаста, Святовида, Яровита (прим. 11) и пр.; обожали звезды и месяц (прим. 12) вероятно так же, т. е. и как божества, и как жилища божеств. Чувствуя силу природы, славянин всюду, где замечал ее, видел божество, и по ее действиям, были ли они благодетельны для него, или вредимы, благословлял богов или страшился их гнева. Таким обоготворением природы, ее стихий, частей и сил, начали славяне цикл своего многобожия, все более умножали мифы об отдельных богах, все более применяли их к человеку, к его нуждам и ожиданиям, все более увеличивали число богов и число их качеств и названий, – так что наконец верховный Бог представился родоначальником огромной семьи богов, правящих всем поднебесным. Это была настоящая семья, в которой члены связаны были узами кровного родства, семья богов и богинь, родителей и детей. – О богинях славянских имеем различные свидетельства, начиная с 6 века. О нимфах, обожаемых славянами, упоминает Прокопий (прим. 13). У Масуди читаем, что против главного идола, находившегося в одном из храмов славянских, стоял другой, изображавший деву (прим. 14). Ибн-Фоцлан упоминает о женах и дочерях Русского бога (прим. 15). Титмар говорит, в одном месте своей хроники о богине Лютичей, а в другом об изображениях богинь в храме Ретрском (прим. 16). О служении богиням читаем в прибавлении к древнему переводу Григория Назианзина, в слове Христолюбца, у Длугоша и пр (прим. 17). До нас дошло и несколько названий богинь славянских. Гельмольд, Вацерад и Прокош говорят о богине Живе; Вацераду еще были известны: Девана, Летница, Лада, Лютица, Морана, Хлипа; Длугошу – Дедилия, Девана, Маряна, и пр (прим. 18). Древнейшее из сказаний о семейном родстве богов славянских принадлежит Ибн-Фоцлану: из него узнаем, как было уже выше замечено, что русские представляли одного из своих богов мужем и отцом. Сказание Гельмольда еще важнее: Верховного славянского Бога представляет оно родоначальником всех других богов, а их – исполнителями порученных им должностей, так что, происходя от него, они были тем сильнее, чем были ближе родством к всемогущему Богу богов (прим. 19). В дополнение к этому нельзя не вспомнить и отдельных мифов о родстве богов. К сожалению, от современников осталось их нам очень немного: у Вацерада читаем, что Девану считали дочерью Перуна и Летницы, Радагаста – внуком Кърта, Страчца – сыном Сытиврата (прим. 20); в Слове о Полку Игоревом представляется Стрибог дедом ветров, Велес – дедом Певца Бояна, Дажьбог – дедом Владимира (прим. 21); в Ипатьевской летописи тот же Дажьбог назван сыном Сварога (прим. 22); из других источников узнаем о Сварожиче, самое имя которого, по своему образованию, намекает на его происхождение от Сварога (прим. 23). Вот почти все, что знаем о родстве славянских богов; мало этого для мифолога, но достаточно для убеждения, что верование в семейную связь божеств у славян существовало и было распространено между ними. Оно соединялось с верованием в безусловное могущество божественной природы.

Веря, что божество управляет всем миром, всеми переворотами в мире, на небе и на земле, славянин верил, что и жизнь его и все, чем он пользуется в жизни, есть дар благости божества, что он должен поступать в своих предначинаниях по божественным знамениям, что всякая удача во всяком его деле зависит от помощи божества. Божество управляло, по верованию славян, жизнью каждого человека. Живу считали они богинею жизни (прим. 24), а Сытиврата – богом времени (прим. 25). Кроме того они веровали в две жизни; предание о них сохранилось у некоторых славян и до сих пор. У болгар они называются «орисницами»: две или три из них являются к новорожденному и предсказывают будущее (прим. 26). Хорутане называю их «роjеницами» и рассказывают, что всякий человек, как только родится, получает в небе свою звезду, а на земле свою роjеницу, которая предсказывает, ему судьбу его (прим. 27). Русские верили также в эти существа, как узнаем из Слова Христолюбца: «молятся и роду и рожаницам.... беззаконьная трапеза менимая роду и рожаницам (прим. 28).» В Вопрошаниях Кирика также читаем: «Аже се родуй рожянице крают хлебы и сыры и мед? – Бороняше вельми. Негде, рече, молвит: горе пиющим рожянице» (прим. 29). Родом называется в Некоторых Церковно-Славянских рукописях, равно как и в Слове Даниила Заточника, дух или привидение (прим. 30), а словом «рожденица» переводится иногда, по замечанию Прейса, Греческое слово τύχη – Выражение «на роду написано и напоминает Хорватское предание о книге; «Рожденик», по которой всякий может узнать судьбу своей жизни. В известии «О книгах истинных в ложных» есть описание подобной книги под названием Шестодневца: «безумнии люди верующе и волхвуют, и ищут дна рождения своего, санов получение, и урока житию, и бедных напастей, различных, смертей и казней, в службах и в куплях и в ремеслах, ищут своим безумием, и призывают бесов на помощь» (прим. 31). У всех славян есть пословицы, намекающие на древнее верование в предопределение божие. Так русские говорят: «чему быть, тому не миновать», «суженого конем не объедешь», или, как выражались Боян и Даниил Заточник: «ни хитру, ни горазду суда божия не минути»; Сербы говорят: «испред божje волjе никуд никамо, от cyдeнja се не може утечи, и т. д. (прим. 32) Нуждавшийся в помощи богов обращался к ним, как к своим спасителям: этим именем называются боги в песнях Краледворской рукописи (прим. 33). Под особенным покровительством богов считались сироты и все бедные. Так малорусы говорят: «за сиротою Бог с Калитою»; а у Сербов, сохранилась пословица: «да ниjе сиротинjе не би ни сунце гриjало». То же понятие живо и у хорутан, которые в одной песне заставляют так говорить солнце: «jas pa ne man cakati, man w’liko obsjewati, wso dolince ino chriberce, tudi wse moje s’rotice (прим. 34). Тут же можно вспомнить и то, что нищих и бедных у русских, поляков, чехов называют – убогими, у сербов – божьяками, у хорутан – богцами, и пр. Вот почему и часть жертвоприношений принадлежала бедным; вот почему и вообще старались помогать бедным, так что современники встречали у славян мало нищих (прим. 35).

Славяне верили, что боги, и в милости, и в гневе предсказывают человеку будущее сами, без его молений, и различными знамениями, земными и небесными, дают ему знать, ждать ли ему удачи в деле, или какой беды. На небе они искали таких знамений в солнце, месяце, звездах, кометах, метеорах; на земле во встрече с животными, в разных явлениях, в снах. Это верование доселе осталось у всех славян, и в свое время было замечено современниками. Ограничусь указаниями, более других любопытными. Из слов Масуди можем догадываться, что в храмах славянских искали и находили предзнаменования в солнце (прим. 36). «Знаменье бо – говорит летописец – небеси или звездах, или в солнци, или птицами, или етером чим не благо бывают: ли проявление рати, ли гладь, ли смерть проявляют» (прим. 37). У Руян каждое встретившееся животное предсказывало будущее (прим. 38). У Редарей, по словам Титмара, особенно важно было появление вепря: как предвещатель страшной войны, он выходил из моря, огромный, с блестящими клыками, покрытый пеной, и с ужасным ревом валялся по тине (прим. 39). «Ов кобени птътич смотрит, ов стретениа съмниться» – говорит переводчик Григория Назианзина (прим. 40). «Веруем – говорит Кирилл в своем слове – в поткы и в датля, и в вороны, и в синици. Коли где хощем поити, которая переди поиграет, то станем послушающе, правая или левая; ли да ще ны поиграет по нашей мысле, т мы к собе глаголем, добро ны потка си, добро ны кажет, ркуще окаяннии, чи не бог той потке указал добро нам поведати. Егда ли что ны на пути зло створиться, то учнем дружине своей глаголати, почто не вра тихомся, а не безлена ны потка си додяше поити, а мы ся не послушахом. Аще ны где будет поити, то мы течем к волхвом; то веруем чеху и устряцю; а коли ны будет поити па долгый он путь, мы послушаем потке» (прим. 41).

«Се бо не поганьски ли живем – еще говорит летописец – аще усрести верующе: аще бо кто усрящет черноризца, то взвращается, ли единиц, ли свинью; то не поганьски ли есть? Се бо по дьяволю научению кобь сию держать. Друзии же и завыханью веруют, еже бывастъ на здоровье главе» (прим. 42). И у Кирилла Туровского читаем: «Веруют в стречу, в чех, в полаз и в птичий грай», и пр (прим. 43). Значение знамени отчасти было все известно, отчасти было разгадываемо знахарями. О них написано в Стоглаве: «Волхвы и чародейники и во Аристотелевы врата и в Рафли смотрят, и по звездам и по ланитам и (планидам) глядают, и смотрят дней и часов». – Значения многих знамений были записаны в особенных книгах, напр. в Волховнике, Путнике, Громовнике и пр (прим. 44). Очень понятно, что книги эти составлены в последствии; но и составлены они могли быть только в следствии веры в знамения, – веры, которая, породивши такие книги, еще прежде породила богослужебный обряд гаданий.

Славянин верил, что без, помощи своих богов он не может ни в чем иметь успеха. Так урожаи полей, по его верованию, зависели от богини жизни Живы (прим. 45) и от, бога света и солнца Святовида. В честь последнего, по окончании жатвы, совершалось празднество, во время которого гадали об урожаи следующего года, испрашивая у него помощи. У Гаволян место Святовида занимал Яровит: «я бог твой – говорил жрец, именем Своего бога, – я покрываю травою поля и листьями леса, я оплодотворяю нивы и деревья» (прим. 46). У славян хорутанских и до сих пор божеством сеющим изображается солнце, как это видно в песне, выше приведенной, – и годовое празднество в честь этого божества, Коляда, как начало года, было для всех славян временем гаданий о будущем, а равно и молитв и пожеланий о даровании благ земных (прим. 47). Подобно земледелию, и скотоводство было под покровительством божества: в договоре Святослава с Греками и у Вацерада Велес изображается богом стад и пастухов. Яровит заступал место Велеса у Гаволян (прим. 48). Божество покровительствовало и торговле, как можем судить по молениям русских купцов перед идолами, и по дани, платимой Святовиду купцами (прим. 49). Славянин не мог ожидать успеха без помощи богов и в деле ратном, в войнах с врагами. Песни Краледворской рукописи воспевают как помогли боги Воймиру и Честмиру против Власлава, а Забою против Людека, и говорить, что «bozi nam uicestuie daiu». Taм же, как бог, помогающий победе, поминается Тряс (прим. 50). Титмар описывает как бога побед, Сварожича; Адам Бременский – Радегаста; Гельмольд, Саксо грамматик и Вацерад богом побед называют Святовида, который, как Сварожич, имел победные знамена и коня, на котором он ездил на врагов. Богом же побед называют жизнеописания св. Оттона Бамберского – Яровита, а Саксо грамматик – Руевита. Книтлингса-сага знает его под именем Черноглава, а Длугош под именем Лиды (прим. 51). Из договоров с Греками Игоря и Святослава видно, что богами победы у русских почитались Перун и Волос: обещая грекам держать с ними мир, они клялись, что если не сдержат слова, то «да не имут помощи ни от Перуна, ни от Волоса (прим. 52). Все зависело от богов, от их милости и гнева, все – и жизнь, и счастье, и несчастье человека; богами насылались бедствия, подобные мору и голоду; богами казнились люди за неправоту, за нецеломудрие, и пр (прим. 53).

Вес зависело от богов – и сознание их могущества делало человека рабом их воли, предоставляя на его волю только старание познавать и исполнять их требования. Он силился познавать и исполнять их; но они были слишком сильны для него, – и он иногда падал перед ними, падал тем глубже, чем более чувствовал свое бессилие. Не мудрено, что божество могло иногда представляться славянам страшным и гневным, что они считали долгом вымаливать у своих богов помилования, молитвой и жертвой освобождать себя от их гнева и ярости (прим. 54). «Прошу тебя – говорил князь Владимир Олаву – почитать богов и укрощать себя пред ними покорностью»; опасаюсь, что они прольют на тебя ужас своего бурного гнева и жестокости». И Олав отвечал: «Не боюсь твоих богов. Я, кажется, могу их понять из того, что твое Конунгское величество и твое лице, воспитатель мой, остаются всегда ласковы и светлы, когда ты не ездишь в капище, и не приносишь божествам жертв; в противном случае ты представляешься мне мрачным и скучным, и оттуда я заключаю, что божества, которым ты служишь, управляют, быть может, тьмою» (прим. 55).

Руководствуясь чувством страха к богам, славянин некоторых из них считал не только гневным, но и злыми, и, признавая бога света, он признавал и бога тьмы. О боге добра и боге зла, как отдельных божествах у славян, упоминает Гельмольд: «от одного ожидали славяне счастья, от другого бедствий, – и последнего называли Чернобогом, а первого, вероятно, Белбогом» (прим. 56). Кое что подобное встречаем и в летописях отечественных; так в одной волхвы говорят: «два суть бозе, един небесный, другой во aде» (прим. 57). Люнебурские славяне до недавнего времени называли Чернобогом дьявола (прим. 58). В земле лужицких сербов, близ Будишина, есть гора Чернобог, и подле нее другая – Белобог: у окрестных жителей сохранилось о них предание, как о местах языческого богослужения (прим. 59). Трудно определить, какое именно место занимал бог зла в мифологии Славянской; ясно, впрочем, что он был почитаем властелином ада и противником бога добра: это подтверждается и сравнением мифологии славянской с мифологиями других северных народов и народными преданиями всех славян, едва ли могшими образоваться уже в следствие распространения христианства, преданиями, в которых всюду одинаково, одними и теми же страшными чертами рисуются злые духи в противоположность добрым (прим. 60). Одно могло быть в этом случае следствием христианства; это – общее изменение понятий о божествах языческих: век они одинаково стали считаться злыми. Сначала славяне, только что принявшие христианскую веру, и не утвердившись в ней, боялись сперва своих богов за измену; а потом увидели в них, в противоположность Богу христианскому, только злых демонов, и страшились их преследований, как врагов рода человеческого. Как бы то ни было, впрочем, во время язычества, хотя верование в злое начало и существовало у славяне и пугало, как пугал и гнев богов добрых, однако надежда на благость божества преобладала над всем, и укрепляла поклонников в ревности исполнять законы и обряды своей веры.

Чувство это в славянине язычнике было тем сильнее, что он верил в свою зависимость от воли богов не только в настоящем, но и в будущем, не только в этой жизни, но и за могилой: он верил в бессмертие души, верил, что по смерти ждут его или блаженства рая, или кара за неисполнение воли божеств. О веровании славяне в бессмертие души мы находим доказательства, и в свидетельствах современников, и в обычаях древних славян, и в преданиях народных, сохранившихся до нашего времени. К числу свидетельств современников относятся песни Краледворской рукописи, воспевающие события языческого времени: в них не один раз упоминается, как отделяется душа от тела и остается до тех пор подле, пока не совершится погребальный обряд. Власлав пораженный Честмиром «wstati ne mozese Morena ici sipase w noc czrnu; kipiese krew ze silna VIaslua, po zelene travie w siru zemiu tecie; ai a wiide z rswucei hubi, wiletie na druo, a po druech siemo-tamo doniz mrtew ne zzen». Пал Людек, пораженным Забоем: «Ietie mlat, roskosi sie scit, za scitem sie ro- skocista 1 udiekowa prsi, i ulecie sie duse tiezka mlata, i mlat i dusu uirazi». Битва окончена, много мертвых лежит на поле, i uiele dus lieka siemo tamo po drsieueh, i ich boie sic ptactuo i plachi zuiers, iedno soui ne boie sie». Юношу-воина застиг лютый враг: «wirazi z iunose dusu dusicu; sie uiletie pieknim tahlim hrdlem, z hrla krasnima rtomа (прим. 61). Не менее важно и свидетельство грамоты немецкой 1210 года: в ней сказано, что жрецы Поморян уверяли народ, будто они видят, как душа честного человека с дружиной переходит к другой жизни в небо (прим. 62). У Адама Бременского, в описании храма Ретрского, находим также выражение, намекающее на верование славян в бессмертие души: «город – говорит он – имеет девять ворот и окружен со всех сторон озером; деревянный мост служит для перехода, дозволенного только тем, кто хочет приносить жертву или отгадывать волю богов, и это есть знамение, что Стикс, пролившись девять раз, смиряет погибшие души язычников» (прим. 63). По сказанию Длугоша, язычники поляки молились Нию, чтобы он их отвел по смерти в лучшие места ада (прим. 64). Есть и другие свидетельства, касающиеся, как увидим, самого состояния души по смерти тела; они будут приведены ниже. – Из древних обычаев славян, доказывающих, что они имели понятие о бессмертной душе, довольно вспомнить о двух более важных. У славян язычников был обычай сжигать мертвых и с ними не только их вещи, но животных и людей, или же погребать с мертвыми все, что было ими любимо в жизни. Этот обычай предполагает верование, что умерших ожидает воскресение и жизнь, в которой они опять желали пользоваться тем, чем пользовались до смерти. На могилах было в обычае праздновать веселые пиры: их бы не могло быть, если бы остававшимся в живых не оставалось надежды увидеться с усопшими в другой жизни (прим. 65) – Что касается до народных преданий, то и в них найти можно много вовсе не христианских верований о явлении душ и мертвецов, о том, что кровь убийцы успокаивает тень убиенного, об отделении души от тела у знахарей и ведьм, принимающих на себя по воле различные телесные образы, о душах человеческих, заключенных в деревьях и т. д.

С понятием о бессмертии души неразлучно было для славян понятие о будущей жизни. Верование славян в рай было замечено уже арабами 10 века. Масуди, говоря о том, что жены славянские лишают себя жизни по смерти мужей, замечают, что они с охотою бросаются на костер, надеясь через это войти в рай (прим. 66). Ибн-Фоцлан, рассказывая обряд погребения, приводить слова девушки, обрекшей себя на смерть. «Вон, я вижу – говорит она в восторге, приготовляясь к смерти – я вижу моего отца и мать мою; вон сидят все мои умершие родные; вон и мой господин, – он сидит в раю, и рай так прекрасен, так зелен. Подле него вся дружина его и дети. Он зовет меня, ведите меня к нему». В другом месте Ибн-Фоцлан приводит слова русского, объясняющего свои погребальные обряды: «Мы сжигаем – говорил этот русский – наших мертвых так, чтобы они немедленно и без задержки шли в рай» (прим. 67). По верованию славян, рай был не для всех одинаково доступен; женщина вступала в него только посредством, мужчины; и это верование было так сильно, что если умерший был холост, то его женили – говорит Масуди – после смерти, и жены его спешили обречь себя на сожжение, лишь бы войти в рай со своими душами. Тоже понятие о недоступности рая должно было оправдывать и сожжение рабов и приближенных чиновников вместе с умершими князьями, как узнаем из Димешки (прим. 68). С верованием в недоступность рая, славяне соединяли верование в наслаждения, ожидавших в нем тех, которые были достойны в него переселиться. Они воображали себе его чудесным садом, как видно не самого значения этого слова (прим. 69) и садом не земным, а находящимся где-то в небесах, во владениях бога солнца и света, как рассказывают об этом предания словаков и хорутан, садом вечно зеленым и цветущим, откуда семена жизни залетают и на землю, жилищем божества и души чистых, безгрешных (прим. 70). Впрочем, рисуя себе жизнь загробную со всем разнообразием условий жизни здешней, они верили, что не всех ожидала по смерти одна и та же участь; что и там, как здесь, они могли терпеть лишения и страдать, если того заслуживали своей неправотою. Их страшило между прочим, рабство на том свете. Послы Игоря, присягая не нарушать мира с греками, давали такую клятву: «Елико их есть нехрещено, да неимут помощи от Бога ни от Перуна, да не ущитятся щиты своими, и да посечени будут мечи своими, от стрел и от иного оружия своего, и да будут раби в весь век в будущий» (прим. 71), если изменяют слову. Русские, по словами Льва Диакона Калойского, никогда не сдавались неприятелю, но, вонзая меч под сердце, сами себя убивали, будучи уверены, что убитые в сражении, по смерти своей, или по разлучению души с телом, служат в аде; своим убийцам; а пленные, при погребении воинов, а может быть и в других случаях, были убиваемы, вероятно, с мыслью, что они будут на том свет рабами павших в битв (прим. 72). Веря, что не всех ожидала на том свете одна и та же участь, славяне молили своих богов устроить ее сколько можно лучше; верили, что молитвами других можно искупить себе помилование и после бессмертного искуса, с этой целью совершали поминовения усопших, принося по них жертвы в моления (прим. 73). Недостойный божеского прощения погибал, по верованию славян, в неугасимом огне «пекла». Слово «пекло», как остаток языческой старины, сохранилось и до сих пор почти во всех наречиях славянских, и в давние веки перешло из них и к соседним народам (прим. 74). Это пекло представляли славяне под землею, где живут злые духи огня и тьмы и откуда появляются на землю, на страхи боязливым. Понятие о подземном царстве огня сохранилось до сих пор: хорутане рассказывают о провалах между горами, туда ведущих; словаки местом входа в пекло назначают пропасти горы Сытна, и злого духа называюсь духом пропасти, пропастником, препадником; о пропастях ада говорят и предания чехов, поляков, лужичан (прим. 75)... Несмотря, впрочем, на эти опасения славянина язычника, для него всегда оставалась надежда заслужить от богов прощение за грехи. Его религия не была религия отчаяния: она оживлялась мыслью о благости богов и страх кары соединялся в ней с возможностью очищения. Он очищал себя при жизни молитвой и жертвой, а по смерти обрядом сожжения тела и обрядом поминовения, молитвами и жертвами других. Один из символов очищения, в постройке храма, окруженного водою, отмечен как мы видели, у Адама Бременского; об очищениях водою говорят и уцелевшие обряды, принадлежащие к праздникам. Весны, Купалы и пр. К ним же относятся и обряды потопления в роде тех, о которых вспоминает Лев. Диакон, рассказывая об обряде погребения убитых в сражении, когда грехи мертвых очищались смертью живых существ. То же самое вольное и невольное участие живых существ и в очищении человека огнем видим в погребальном обряде сожжения, в скакании через огонь, и т. д. К нему принадлежало и очищение кровью, закланием. Понятие об очищении грехов смертью живых существ сделалось источником жертв смертных, столь обычных, как увидим, в богослужении славянском, источником не единственным, но могшим сделаться в свое время главным и довести наконец язычников славян до принесения в жертву людей. Трудно понять смысл этой языческой тайны очищения; но нельзя сомневаться, что в нее верили славяне и считали ее одной из самых важных тайн богослужения.

Таковы были главные догматы язычества славянского вообще и особенно в отношении к богослужению. Теперь перейдем к рассмотрению самого богослужения. – Поклонение богам земным и небесным требовало святилищ, и в той мере как различны были боги, различны должны были быть и сами святилища. Поклонение богам состояло в молитвах, жертвоприношениях и гаданиях: ими надеялся Славянин умилостивить богов, освятить и очистить себя от грехов и познать их волю. Обряды богослужения были многообразны и, опираясь на верование в благость богов вели за собою веселые пиршества.