Глава первая. Святилища богослужения
Исследования, современная орфография
1. Водные и огненные святилища
Отличая в сонме божеств богов земных от богов небесных, славяне поклонялись тем и другим в особенных святилищах: богам земным поклонялись всюду, где сознавали их присутствие, где, по народному верованию, эти боги обитали, где выказывали свою божественную силу; богам небесным поклонялись в особенных храмах, перед идолами, священными для поклонников по верованию, что в них живет божественный дух. Правда, что у иных славян простые жертвенники, под открытым небом или под сенью ветвей, заступали место храмов и должны были заступать их место у всех славян, пока не распространилось умение строить храмы; но правда и то, что нет ни одного свидетельства, чтобы в храмах поклонялись божествам земным.
---
Воду почитали славяне стихией, из которой образовался мир. Земля, по их понятию, выплыла из моря: это видно из преданий, сохранившихся у разных славян до нашего времени. Так малоруссы Галицкие в одной из своих колядок поют: «Коли было з нащада свита, втоди не было неба ни замли, неба ни земли, лем сине море». Замечателен припев к этой песне: Подуй же, подуй, Господи, из духом святым по земли!», напоминающий сказание малоруссов восточных, что земля вышла из воды по дыханию святого Духа (прим. 76). Так хорутане, давая морю ими «света вода», рассказывают, что когда земля, по воле Божией выходила из морской бездны, в которой до тех пор погружены были солнце с месяцем и звездами, и молния и ветры, то первая показалась из под воды гора Триглав, а потому-то с ее вершины и видны все моря и земли. У словаков есть тоже подобное предание, примененное к Татрам, и поверье, что дух Божий до сих пор, живет в водах, омывающих землю; что все они соединены между собою, и что тогда будет разрушение мира, когда это прекратится, когда дух Божий оставит воду. В заговорах у них, как и в заговорах великорусских, повторяется море как что-то священное; а ключи и озера, почитаемые священными, можно найти в каждой из земель славянских. Суеверие народа населяет воды существами чудными, язычески божественными, морянами, водянами, водяными мужами и женами, русалками, дунавками, самодивами и пр. (прим. 77). Нельзя не считать всего этого остатком от языческой старины, как подтверждают и свидетельства того времени. К числу древних Славянских обычаев, находящихся в соотношении с поклонением воде, должно причислить и так называемый суд Божий водою. Сказания о нем сохранились во многих юридических и исторических памятниках: в Русской Правде, в польских грамотах времени Болеслава-Стыдливого и других, в чешской песне о суде Любуши, в чешской летописи Козьмы Пражского, в грамоте Конрада Брененского, в ряде земли чешской, в праве земли чешской, в книгах Фомы Штитного, в Законнике Сербском Стефана Душана и т. д. (прим. 78) – С верованием в божественность воды и вод соединялось понятие о том, что на берегах вод, как в присутствии божества, должно совершать богослужебные обряды. Древнейшее свидетельство об этом богослужении читаем у Прокопия: «Славяне – пишет он – обожают реки, нимф и некоторых других духов, приносят им жертвы и по жертвам гадают о будущем (прим. 79). В свидетельстве позднейшем, в переводе слов Григория Назианзина, вероятно о тех же Славянах к которым принадлежали описанные Прокопием, находим «Ов рекж богыниж нарицает и зверь живжщ в ниеи иако Бога нарицая требж творить (прим. 80). У болгар есть обычай, исполняемый девушками, бросать в реку венок, сплетенный из первых весенних цветов. Подобный обычай существует и у хорватов, как свидетельствует между прочим народная песня (прим. 81). У Болгар есть также обычай, исполняемый тоже девушками, в Иванов день утром до зари, бросать в реку так называемую «машлатку» – чучело, сплетенное из ветвей (прим. 82). О богослужении при водах у русских упоминает Лев Диакон: воины Святослава – пишет он – погружали в струи Дуная младенцев и петухов по совершении погребения воинов, павших в битве (прим. 83). Нестор говорит, что русские «кладязем и езерам жертву приношаху», – а Летопись Новгородская, что наши «погани жряху идолом в колодязех»; в Уставе Владимира о Судах упоминается о молящихся у воды; в Правилах Митрополита Иоанна о «еже жрут бесом и болотом и колодязем» и о браках, совершаемых у простого народа плесканием; в слове Кирилла читаем: «не нарицайте собе бога... ни в реках, ни в студенцах и пр (прим. 84). В песнях о госте Садке читаем не только о морском царе, как и в сказках, но и об обычае приносить Волге и морю хлеб-соль, как жертву благодарности (прим. 85). Некоторые из раскольников и доныне поклоняются воде, воображая в ней видеть духа, не только над колодцами, но и над чанами, и при поклонении бросают в воду серебряные деньги, как жертву. Вообще не истребилось еще почтение к некоторым колодезям или студенцам и озерам (прим. 86). Из песен и обычаев русских – говорит Снегирев – видно, что у воды совершались гадания, как например в семик. В одной старой песне, которую поют в Подольской губернии под Межибожьем, замужняя жена, вдова и девица вопрошают криницу, и та отвечает им, как оракул (прим. 87). В Малороссии, в Иванов день рано утром, многие купаются в реках, умываются водою, взятою из четырех колодезей, а по закате солнца приносят к воде плода и дерево или марену, снимают с них все украшения, кроме венков, поют те же песни, как и на кануне, и с криком бросают с себя в воду венки, а вслед за ними идола и марену. Иные спешат вынуть из воды свои венки, чтобы унести домой и повесить их в сенях или на чердаке, как талисман против непредвидимых бед и болезней (прим. 88). С этим обрядом сходен обряд, исполняемый в некоторых местах в великороссии под названием «костромы». В Пензенской и Симбирской губернии, в Троицын день, девки, одевшись в худые, обношенные платья, сходятся в одно место и, выбрав из среды своей одну, названную костромой, кладут ее на доску и несут к речке или пруду, где сложив ее с доски, начинают друг друга купать (прим. 89). Поклонение воде было и у польских славян, как это видно из некоторых обычаев и преданий. Одно из таких преданий об озере, обитаемом духами, пересказывает Длугош, и несколько подобных сохраняется до сих пор в народе. Из языческих обычаев можно вспомнить, что в воскресенье сырной недели в Силезии и Польше бросают в реки и пруды чучело, сделанные из соломы (прим. 90). Было поклонение воде и у балтийских славян: Титмар рассказывает поверье о море как обиталище духов, и о священном озере Гломачском, предсказывавшем будущее и почитаемом более церквей. Эббо и Сефрид упоминают о священных ручьях, обтекавших деревья, посвященные божествам; а Гельмольд об обычае клясться ручьями (прим. 91). Водным божествам поклонялись и чехи, как свидетельствует их летописец, Козьма Пражский, упоминая о поклонении потокам, о возлиянии и жертвах над потоками. Последние совершались в Троицкие праздники, и следовательно могут быть сравнены с великорусским обрядом погребения костромы и с русалиями (прим. 92). До сих пор у чехов сохранилось кроме того поверье, что самый верный союз есть тот, который заключается над колодцем (прим. 93). У горных словаков есть остаток поклонения воде, в обычае бросать весною в потоки яства, и поверье, что потоки и озера требуют жертв, поверье известное отчасти и другим славянам.
Изо всего этого можно вывести, что в языческое время славяне, поклоняясь водным божествам, призывали их в своих клятвах в подтверждение данного слова, супружеского обета и т. п.; очищались водою, как стихией священной; молились над водою; приносили водным божествам в жертву цветочные венки, яства, деньги, и петухов, даже живых людей; веруя в пророческую силу божеств водных, относились к ним, как к оракулам, гадали на водах и из воды получали знамения о будущем, веря также, что им известно было и прошедшее, утаенное от людей, от них ожидали решений в делах, в которых сами не могли быть судьями. Водным существам были посвящены особенные дни для совершения празднеств в их честь, для совершения перед ними торжественного служения и таинств, с ним соединенных: это было особенно весною и среди лета. С вероятностью можно заключить, что святилищами служения водным божествам были особенные места у берегов священных озер, рек, потоков и ключей, куда народ собирался преимущественно для исполнения своих священных обрядов.
---
Поклонение огню также опиралось, хоть отчасти, на понятии древних славян, что огонь, подобно воде, был первородной стихией, которой сила участвовала при сотворении мира. Это понятие сохранилось кое-где и до сих пор: у карпатских русинов есть предание, что царь-огонь вместе с царицей-водою свет созидали; у татранских словаков есть подобное предание, повторяемое в сказках, где рассказывается, что огонь породил и солнце, и месяц, и звезды; есть оно и у хорутан, не совсем забывших старое поверье, что на земле все стало жить с тех пор, как огонь загорался в земле. Можно предполагать, что и у других славян есть поверья в этом же роде. – Об обожании огня славянами язычниками мы имеем известия писателей арабских, хоть и не древнейших, но, конечно, передававших известия, почерпнутые ими из древних источников: таковы Казвини и Бакуви, Абульфеда и Димешки (прим. 94). Два последние называют это поклонение огню магизмом; а как магизмом называли арабы всякую языческую религию (прим. 95), то можно было бы заключать, что и тут магизм упоминается вместо язычества вообще; однако разнообразные свидетельства доказывают очевидно, что тут надобно разуметь огнеобожание. Чтобы начать со свидетельств, касающихся одинаково всех славян, заметим, что древнее огнепоклонение доказывается многими поверьями и обычаями славян современных. Так все славяне сохранили суеверную боязнь к духам огня, огнянам, огневикам и т. п., являющихся в виде огненных людей, блудячих огней, огненных змей и пр. У всех славян есть верование в чистоту вновь возгнетаемого огня (посредством трения двух кусков дерева), называемого у русских и у некоторых других славян зничем или взничем (от «нетити – нитити – возгнетать) (прим. 96). У всех же славян есть что-то в роде религиозного уважения к очагу, как к обиталищу духов, домовых и пр. Во всех землях славянских остаются в обычае огневозжигания в поле – почти везде во время праздника Купала, а кое-где во время праздника Коляды и в другое время: эти огневозжигания соединены у многих славян с перескакиванием через огонь – символом очищения огнем – и с обычаем жертвоприношения огню. Во всех землях славянских остаются также в обычае гадания по пламени, углям, золе и т. п. У всех славян, от которых уцелели старые памятники юридические или предания, был в обычае суд огнем и железом: все памятники, в которых упоминается о суде Божием водою, говорится и о суде железом (прим. 97). К числу этих общеславянских обыкновений надобно причислять и древний языческий обычай сожжения мертвых, показывающий, что и в этом случае, как во многих других, огонь был почитаем стихией очистительной; «мы сожигаем мертвых – говорил русский Ибн-Фоцлану – так, чтобы они немедленно и без задержки шли в рай» (прим. 98). Кроме всего этого, есть и другие свидетельства стародавнего поклонения огню, касающиеся того или другого из славянских народов. Древнейшее свидетельство о поклонении огню русскими читаем в Слове Христолюбца: «и огневи молятся, зовут его сварожицем... и огневи молятся под овин(о)м.» (прим. 99). О Сварожиче, сыне Сварога, упомянуто было выше: без сомнения здесь должно разуметь не Дажбога, Сварогова сына, а другого, – во всяком случай сына владыки неба. У малоруссов до сих пор есть слово «богачь», намекающее на давнее понятие об огне, как сыне бога. Что же касается до молитве под овином, то о них упоминает и Устав Владимира о судах церковных (прим. 100); обычны они и до сих пор у русских, так что в некоторых местах на гумне совершаются даже и некоторые обряды, а в других празднуют и именины овина (прим. 101). Другое древнее свидетельство о поклонении огню находим у Кирилла Туровского: «уже бо не нарекутся богом стихиа, ни солнце, ни огнь» (прим. 102). У поляков, сохранились следы огнепоклонения в народных поверьях: так остается еще кое-где в Польше обычай отгадывать на горящих углях, кем украдено что-нибудь пропавшее: отбирал уголь за углем, приговаривают за каждым по три раза имя одного из тех, кого подозревают, и чей уголек в это время покроется пеплом, тот и должен быть вором. У лужицких сербов кое-где живет предание о гаданиях по пламени, и остаток этого гадания существует до сих пор, когда зимою девицы собираются на пряжу: между другими гаданиями о своей судьбе, зажигает каждая за себя лучинку, и чья скорее погаснет, той, думают, и умереть придется скорее. О почитании огня древними Чехами говорит Козьма Пражский и Византиское предайние, записанное Халкондилой (прим. 103). В народе чешском остаются до сих пор гадания по огню, на лучинах, на пепле, равно и поверья о появлении духов огненных, предсказывающих несчастья. У хорутан во многих местах можно заметить обряды древнего огнепоклонения. Так между прочим в четверг полный и четверг на Троицкой неделе в долинах Богиньских празднуют обряд посвящения огня. Девушки, во время непогоды в избе на очаге, а в хорошую погоду на поле, у рощи или у воды, раскладывают огонь и в песнях, которые при этом поют, припевают: «sweti se, sveti ogenj, sweti se!». Одна из девушек, обыкновенно младшая и самая красивая, исполняет должность главной распорядительницы обряда, называясь девою огня – «wogniena deklica». Замечательно, что оба раза это освящения огня бывает в день Зевса и Перуна (прим. 104). И что обряд совершается девушками, которые хранили огонь и по обрядам других религий. У сербов остались в обычае гадания огнем, когда на так называемый «бадни дан», т. е. на праздник Коляды, зажигается «бадняк» (прим. 105). Обычай креститься при разложении огня указывает также, что до принятия христианской веры при разложении огня как нибудь молились.
Опускаю некоторые другие свидетельства, мне известные, не находя в них ничего особенно любопытного. Из того же, что было тут приведено, можно вывести следующее: огонь, как первозданная стихия, как обиталище божественного духа, как само божество, будучи предметом поклонения, служил для совершения таинств очищения и гадания. Ему молились – на очаге, под овином, у костра; ему приносили жертвы. Его брали судьею при решении дел, человеку неясных. Служение огню совершалось в важнейшие годовые праздники, каковы Коляда и Купала; ему посвящался особенный день в неделе, четверг, и служение ему предоставлялось девам.
2. Горные и лесные святилища
Горы, скалы и камни считались обиталищами божества и поэтому не могли не быть почитаемы как священные места богослужения. «Не нарицайте собе бога ни в камении», говорил Кирилл в своем слове, увещевая русских, еще не крепких в вере Христовой, отставать от языческих верований и обычаев (прим. 106). О белом горючем камне Алатыре, под которыми сокрыта сила могучая, ей же нет конца, сохранились до сих пор мифы в народе русском (прим. 107). Корочунов камень был, вероятно, также предметом, поклонения (прим. 108), подобно Коню-камню (на острове Коневце Ладожского озера), которому еще в 15 веке приносили в жертву коня (прим. 109); а в Ефремовском уезде на берегу Красивой мечи, вокруг Коня-камня совершается до сих пор опахиванье во время скотского падежа (прим. 110). В Поволжских губерниях в скотных хлевах часто можно найти дыроватый камень, повешенный на жерди; его называют «куриным богом», вероятно в насмешку, в которой, однако, сохранилось воспоминание о прежнем языческом поклонении камням (прим. 111). В народе малорусском есть несколько поверий о горах священных и горах, на которых (как напр, на Лысой горе, у Киева) собираются злые духи: эти поверья распространены особенно у западных малоруссов, на Бескидах, где рассказывают и сказки о духах гор, «горынях», столь известных в сказках великорусских, и совершают гадания, прислушиваясь к отголоскам. У балтийских славян было подобное почитание камней; ими клялись, говорит Гельмольд; у мыса Горенского, близь Руяны, есть огромный утес, издавна названный рыбаками божьим камнем – Buskahm (бужь-кам), а подле Деммина есть другой священный камень (прим. 112) вероятно много подобных встретить можно и в других местах. Много священных гор находится в Силезии и Саксонии, там, где или прежде жили, или и доныне живут славяне: таковы – Соботка (Zobtenberg), Кёнингсгайнские горы, Прашицкие, Белбог и Чернобог и пр. О том, что горы и камни обожаемы были древними чехами, свидетсльствует Козьма Пражский (прим. 113). В песнях Краледворской рукописи упоминается о скале, милой богам, на которой совершались жертвоприношения (прим. 114). У словаков священными горами до сих пор считаются некоторые из вершин Татранских; по их поверью, тени усопших собираются в Иванов день на Матру молиться духам, живущим в этой горе. У хорутан имя священной горы носить Триглав. У хорватов и сербов приморских хребет Велебитский считается обиталищем вил, горных русалок, которые, по народному преданию, как духи добрые, помогают человеку, предостерегают его от опасностей, дают ему знать о них своим голосом, предсказывают ему будущее и требуют от него жертв (прим. 115). У хорватов есть обычай оставлять для них на камнях плоды и ленты, обычай, превратившийся в девичью игру, но оставшийся, конечно, от времен языческих, когда имел религиозное значение. У них есть и пословица: – «узми, вило, ча jе теби мило!», употребляемая, когда говорится о вынужденном подарке.
Хотя всего этого мало, чтобы составить полное понятие о богослужении горном; но и из этого видно, что божествам горным молились, приносили жертвы, что к ним обращались, когда желали узнать будущее, и что вершины гор, скалы и камни были святилищами этого богослужения. У горных славян были и жертвенники каменные, которых следы видны до сих пор в Карпатах, Судетах, Исцолинах и пр.
---
Леса, рощи и деревья были также почитаемы жилищами богов. К ним питали славяне и сохранили отчасти доныне чувство религиозного почтения и страха. В лесах и рощах или у отдельных деревьев, как в местах священных, поклонялись божеству. Судя по сказаниям современников и по народным преданиям, это верование было общим для всех славян. О богослужении под деревьями у русских упоминает Константин Порфирородный: «Приходя на остров св. Георгия – говорит он – русские совершали жертвоприношения под большим дубом (прим. 116). В Уставе Владимира о церковных судах говорится о тех, «кто молится в рощеньи (прим. 117)», а в житии Князя Константина Муромского читаем о поклонении «дуплинам древяным, ветви убрусцем обвешивающе (прим. 118)». Этот последний обычай сохраняется до сих пор в Малороссии, где на посвященных дубах вешают полотенца и мотки ниток, называя это приношениями русалкам (прим. 119). В Густинской летописи упоминается о жертвоприношениях рощениям; а в Ипатьевской летописи – о служении около куста (прим. 120). И хотя уже Кирилл Typoвский говорил, что «уже бо не нарекутся богом ни древеса (прим. 121)», однако не только Духовный Регламент запрещал «перед дубом молитвы петь, но и до сих пор народ русский рассказывает многое о духах, живущих в лесах, о чудесах там происходящих, сохраняет благоговение к некоторым старым деревьям, и даже кое-какие обычаи, напоминающие о языческом лесном богослужении (прим. 122). Так в сказках и заговорах говорится о «силе видимой невидимой», живущей в садах и лесах, о дубе мокрецком, как о чем-то священном и пр (прим. 123). Семицкая песня: «под липою стол стоит», как заметил уже Снегирев, намекает на какой-то жертвенный обряд (прим. 124). Некоторые из раскольников совершают свои обряды в чаще леса; простой народ вообще охотно вслушивается в лесное ауканье, как в голос судьбы; на Бескидах и в лесах Поволжских есть обычай у охотников первый улов оставлять как жертву лесной силе и пр. Поляки также чтили деревья. Эббо упоминает о большом ореховом дереве, посвященном богу близ Штетина; а Сефрид – о большом ветвистом дубе, который почитался жилищем какого-то бога (прим. 125). Народ считает до сих пор некоторые рощи священными и запечатлел прежнее уважение к ним в самых названиях: некоторые называются по прежнему обычаю «божницами» (прим. 126). О религиозном почитании лесов и деревьев у балтийских славян есть много современных свидетельств. У Титмара читаем, что священным считался лес, окружавший храм Ретрский священным и обожаемым был и Святой бор, (Zuitibor) (прим. 127). Более подробные известия находим у Гельмольда, который не только говорит о почитании лесов и рощ, как святилищ и о запрещении клясться деревьями; но и подробно, как самовидец описывает одну из священных рощ. «На пути (из Старгарда в Любек) мы заехали – рассказывает он – в рощу, единственную в том краю, потому что вся она – голая равнина. Там между старыми деревьями, увидели мы и священные дубы, которые были посвящены богу того края, Проне. Они окружены были двором и деревянной, тщательно отделанной оградой с двумя воротами. Кроме пенатов и идолов, которыми наполнены были все местечки, это место было святилищем для всего края, имело своего жреца, свои праздники и разные обряды при жертвоприношениях. Сюда после праздника, сходился народ на суд с жрецом и князем. Вход во двор воспрещен был всякому кроме жреца и тех, кто желал приносить жертвы или кто, угрожаемый опасностью смерти, искал тут убежища. Когда мы прибыли к этой роще, епископ стал нас увещевать приступить к разрушению святилища и сам соскочив с коня, низринул большие фронтоны ворот. Тогда, вышедши во двор мы сложили разрушенную ограду вокруг тех священных дерев в костер и зажгли» (прим. 128). Арнольд Любекский упоминает о рощах Годерака, а Марескалк Турий о рощах Живы (прим. 129). До сих пор в Германии, где прежде жили славяне, некоторые рощи и боры называются святыми (прим. 130). О некоторых из них народ рассказывает как о местах сборища духов, и прислушивается к их голосу, как к голосу оракула. В Лужицах Саксонских говорят, что в таких «святых гаях» являются тени стародавних князей и молятся там неизвестному богу, принося жертвы. О существовании лесного богослужения у чехов находим свидетельство у Козьмы Пражского. В одном месте он рассказывает, что вторая из трех дочерей Крока, Тэтка, научила народ обожать дриад, и что в его время еще было в простом народе религиозное почтение к рощам и деревьям; в другом месте он говорить, что князь Бретислав разрушил и сжег рощи и деревья, которые были еще почитаемы простым народом во многих местах (прим. 131). В песне Краледворской рукописи «о победе над Влаславом» говорится, что Честмир, посланный князем Некланом на Власлава, перед выступлением в поход, «роdе wsie drua wzlozie obieti bohom». В другой песне «о великом поражении», там же. Забой, жалуясь на иноверцев, угнетавших их веру, говорит между прочими, что они, «posiekatchu wsie drua I rozhrusichu wsie bohi» (прим. 132). У словаков есть много воспоминаний о священных рощах. Кроме суеверных рассказов о чудесах, там совершающихся, видим у них обычай, довольно распространенный, содержать подле селений заповедные «гаи», большею частью на возвышенных местах: туда осенью собираются девушки «слушать духа», который шепотом падающих листьев высказывает им их будущее. В их сказках попадаются случаи, подобные тому, о котором читаем в песне Краледворской рукописи «о великом поражении», как собираются судить и рядить о самых важных делах в глубину леса, в такую чащу, куда бы не мог дойти луч солнца (прим. 133). Предания о святости лесов есть и у славян задунайских, которых воображение живо еще занято поверьями об обитательницах лесов, вилах, о великанах, скрывающихся в их недоступной чаще, и пр. У хорутан нельзя не заметить обычая, сохранившегося во многих местах, совершать обряды и игры у липы, которою украшается средина главной сельской площади. Уважение к липам обще и многим другим славянам (прим. 134). Ко всему этому прибавим еще, что в рощах и лесах любили язычники славяне хоронить мертвых. Это запрещал Поморянам Оттон Бамбергский; это запрещал и чехами князь их Бретислав (прим. 135).
Изо всего, что сказано выше о лесах и рощах, как святилищах, можем вывести следующее: Служение богам совершалось или под отдельным деревом (дубом, липой, орехом), старым, нередко дуплистым, так что иногда место святилища было отгорожено копьями, иногда завышено тканями, брошенными на ветви, – или около куста, – или же в роще, где деревья святилища были отделяемы оградой, за которую не было никому позволено переступать без особенной нужды. Совершение служения поручалось жрецам, если не всегда и не везде, то по крайней мере в некоторых местах. Служение состояло в молениях, жертвоприношениях и гаданиях; в жертву приносили яства, животных, вещи; гадали по знамениям и жертвам.
3. Городища
Нельзя не согласится, что и так называемые городища принадлежали к святилищам, составляя переход от простых жертвенников к храмам. Как памятники язычества, они заслуживают особенного внимания. Не имея возможности говорить о них здесь подробно, сообщу только в общем итоге то, к чему привели меня исследования, мною сделанные в западных славянских землях, сравнительно с исследованиями Ходаковского (прим. 136). Городищем (прим. 137) называется старинная валовая насыпь, изогнутая на своем протяжении правильной дугою или угловато в целый круг, или полукружие, и иногда обведенная кругом ли, или с какой нибудь стороны, не рвом, а другой подобной насыпью или даже многими. Из городищ одновальных многие суть полный круглый, в которых вал образовал по круговой черте, более или менее правильной, и опускается в завалке полого, а на внешнюю сторону довольно круто, и притом так, что у некоторых, вал всюду одинаково высок, между тем как у других он в одну сторону высок и широк, а в другую гораздо ниже и уже. Иные из них вовсе не имеют входа; иные же имеют один вход или два. В городищах полных и угловатых вал образован по четвероугольному чертежу, но более или менее закруглен: они бывают также со входами и без входов. От городищ полных с первого взгляда отличаются городища половинные; у них отворенная сторона обыкновенно обращена к более или менее крутому скату горы, под которым почти всегда течет вода, – и вал у некоторых образовал дугою более или менее глубокою, а у других зауглен покоем или глаголем. Городищами многовальными можно назвать те, которые кроме главной, полной или половинном, круговой черты вала, имеют еще особенные валовые насыпи кругом или с боку. Разнообразие этих приделок так велико, что едва ли может быть подведено под какие нибудь общие условия. Почти каждое такое городище представляет какую нибудь особенность, которой не имеет никакое другое, и между тем эти приделки, без сомнения, что-нибудь значили, насыпались не случайно, не по прихоти, а в следствии нужды. Вообще их можно разделить на два разряда: в городищах двойных или составных трудно отделить главную часть от приставной; в городищах фигурных или обсыпных около главного вала находятся приделки, не соединенные с ним в одно целое. Приделки эти иногда имеют форму дуги, обводя собой главный вал, то с задней стороны, то почти кругом; иногда же, получая самые разнообразные формы, примыкают более всего ко входу городища (прим. 138). Городище имеет свой тыл или заднюю сторону там, где вал поднимается выше, и свою переднюю сторону или лицо там, где вал ниже, или где есть вход в городище. Ходаковский считал лицо или вход с востока одним из важных условий устройства городища (прим. 139); есть, однако, много городищ, обращенных к западу, северу и югу, а в обращенных к востоку нельзя не заметить что многие из них обращены не прямо на восток, а заметно более на север, чем всходит солнце летом. Притом же, лицо и тыл городища не всегда обращены в противоположные стороны: у многих лицо в отношении к тылу находится с боку. – Ни одно из городищ не сохранилось, быть может, вполне в таком виде, в каком было первоначально: одни осели, другие разрыты водою или людьми, и все таким образом могли потерять хоть что-нибудь как в своей форме, так и в величине. Тем не менее, не опуская из виду формы, нельзя не обращать внимания и на величину городищ, т. е. на длину вала по его венцу, на толщину и вышину его, наконец на обширность завалья или внутреннего пространства городища. Длина вала по венцу редко бывает менее 80 шагов и также редко доходит до 1000 шагов: обыкновенной величины городища простираются в длину от 150 до 300 шагов по венцу вала. Высота вала не соразмеряется с его длиною: напротив того, в очень больших городищах вообще вал ниже, – может быть впрочем от того, что легче мог быть испорчен. Вообще вал не бывает ниже 3-х шагов в отвесе и доходит слишком до 20. Что касается до толстоты вала, то она, с немногими исключениями, всегда соразмерна с его вышиною, расширяясь вниз обыкновенно под углом 90 – 110°. Во внутреннем пространстве городище имеет поперечнику до 80 шагов и более, а иногда и не более 10. – Так разнообразны городища, встречаемые в землях славянских. Не во всех, впрочем, славянских землях они встречаются, хотя Ходаковский и воображал, что ими наполнено все пространство от Уральских гор и Камы на запад до Эльбы и Герцинских лесов, а от Северной Двины на юг до Балканских гор и Адриатического моря (прим. 140). Границы восточные, может быть, и справедливо означены; но на запад их должно означить совсем иначе. Там горная черта, идущая по вершинами Карпатского хребта, Судетов, Морэвского погорья, Шумавы или Чешского леса и Рудных гор, и отделяющая Дунайское загорье от загорья Балтийского, отделяет и земли, обильные городищами, от земель, где их едва ли не вовсе нет. В землях южных славян, т. е. болгар, сербов, хорватов, и хорутан, равно и в землях угорских русинов и словаков, занимающих южные склоны Карнатов, также и в Mopaвии, на восток от Моравского погорья, можно слышать об усадьбах, селениях, городах, урочищах, называемых городищами, но едва ли можно найти сами городища. Напротив того, по скверному склону Карнатов и Судетов и вокруг Исполиновых гор, городища небольшая редкость, особенно между верховьями Эльбы, Одры и Вислы. Чем далее на север, тем их меньше. В Мекленбурге нашлось пока только одно городище (прим. 141). В иных местах находим городища расположенными довольно близко одно от другого. Это заставило думать, что они и везде в предположенном пространстве одинаково часты, что на каждой квадратной миле, как думал Ходаковский, можно искать городища, и что притом каждое лежит уединенно, что нельзя видеть двух, трех на одной версте (прим. 142). Факты противоречат этой догадке; в Лужицах, например, чем глубже идти на юг в горы и чем ближе подходит к так называемому Болоту (Bloto, Spreewald), тем их меньше; в Силезии и Галиции их более в южной половине, нежели в северной; в южной России некоторые поречья, подобно Коломацкому, приметно отличаются богатством городищ, и можно пройти большое пространство, например в степи, не найдя ни одного. Равным образом и на востоке, и на западе городища попадаются иногда так близко, что с одного можно их видеть несколько: так на Шпреве и ее притоках одно от другого отстоит иногда не далее как в полуверсте. – Ходаковский был убежден, что городища были ставимы только на местах возвышенных над водою, с себя и на себя давая открытый, прекрасный вид, или на стрелках соединения двух потоков воды (прим. 143). Это мне кажется недосмотром. Конечно, есть много городищ, поставленных в таких местах; но много есть и таких, которые окружены равниной, болотами, лугами, холмами и скрываются за ними почти со всех сторон. Большая часть Саксонских, северных Лужицких, юговосточных Силезских и пр. лежат в болотах; большая часть Южнорусских – на совершенно ровных местах; у очень многих не находим следа текучей воды; другие лежат в лесах, и не мудрено, что как теперь, так и прежде скрывались за чащей. Вообще, мне кажется, городища в этом отношении можно разделить на два разряда. Одни лежат на местах открытых, могли быть всегда видны хоть с какой нибудь стороны, – и таковы степные и не только видные, но и приступные; таковы же в нагорные, которые хоть и могли быть неприступны, с одной стороны окружаясь лесом, с другой крутизною ската, но все-таки были видны с этой стороны снизу вверх. Другие, напротив, лежат на местах, где они легко могли быть скрыты за лесами, за болотами или за тем и другими вместе.
Всего этого, кажется, довольно, чтобы понять внешний вид и положение городищ, остается сделать еще несколько заметок о том, что городища были действительно святилищами богослужения у древних славян. Это доказывал уже Ходаковский, еще не обращая внимания на то, что можно в них найти, разрывая почву, их покрывающую (прим. 144). Теперь, когда многие из них разрыты, можно говорить об этом положительнее. В городищах, при разрытии оконечностей вала и внутреннего пространства завалья, находимы были: а) уголь и зола, в огромном количестве сваленные куда-нибудь к стороне, а иногда покрывающие дно завалья; b) в угле и золе недогоревшие головни, кости и рога животных, черенки разбитых глиняных сосудов; с) в угле и золе, а также в насыпи и в завальи – ножи, стрелы, приборы к одежде из бронзы, серебра, золота и пр., d) каменные основания костра и между камнями недогоревшие брусья (прим. 145). Все это доказывает, что в городищах сожители людей и животных, и что, следовательно, это были места или жертвоприношений, или сожжений мертвых, носивших на себе тот же характер жертвоприношений, или того и другого вместе. Нельзя оспаривать, что городища могли быть в немирное время местами убежищ, какими были и священные рощи и храмовые города, во время мира совершенно пустынные (прим. 146); но не в этом заключалась их прямая цель: иначе бы не то можно было находить в них. Притом же, некоторые из городищ так малы, что их как военные укрепления, употреблять было бы странно. Не говорю уже о том, что употребление рва у вала для защиты от врага столь же общеизвестно, как и естественно; а между городищами нет ни одного, в котором бы вал был окружен рвом, так что в этом нельзя не видеть намерения, вовсе не тактического. Наконец, и в народе хоть они известны иногда под именем шанцев, но сохраняют и священный характер, пробуждая собою религиозный страх, или приковывая к себе какие нибудь языческие воспоминания. Словом сказать, богослужебное значение городищ видно изо всего. Тем более надобно сожалеть, что нет пока возможности дознаться не по одним догадкам, какого именно рода богослужение посвящены были они, какие именно обряды были в них совершамы, и т. д. Решение этих и подобных вопросов надобно отложить до того времени, когда городища подвергнутся исследованиям, более подробным.
4. Храмы и идолопоклонство
Переходим к обозрению храмов.
Древнейшее из известий о языческих храмах славянских принадлежит арабскому писателю, Масуди. В его Золотых Лугах читаем о них следующие строки: – «Были в земле славянской священные здания. Одно из них находилось на горе, одной из самых высоких, как говорят философы. Это здание славно – по своей архитектуре, – по сложению камней различного рода и разнообразных цветов, – по отверстиям вверху, – по настройкам, сделанным в них для наблюдения точек восхождения солнца, – по драгоценным камням, в нем сохраняющимся, – по знакам, на них начертанным и показывающим будущие дела, события, предсказанные этими драгоценными камнями прежде, чем они случились, – по звукам, раздающимся сверху здания, – наконец по тому, что приключается с людьми, когда эти звуки поражают их слух. Другое здание было построено одним из их царей на Черной горе, окруженной чудотворными водами различного цвета и вкуса, которых целебная сила всюду известна. Там есть у них большой идол, представляющий Сатурна в виде старца... там же есть странные изображения различных Абиссинян и Эфиопян. Еще одно из зданий находится на горе, окруженном морским заливом: оно построено было из красного коралла (прим. 147) и зеленого изумруда. Посреди здания возвышается большой купол, под которым стоит идол; а против него другой, изображающий деву. По-строение этого храма приписывали мудрецу, жившему когда-то давно между ними» (прим. 148). Нельзя не сказать, что в этом описании кое-что обрисовано красками неверными, в преувеличенном виде; но нельзя и отвергнуть всего описания, как совершенно негодного для исторических соображений: многое подтверждается известиями других источников. Остается одно загадкою: каким славянам принадлежали храмы тут описанные. Не славянам юго-западным, можно сказать только потому, что о храмах их ни в пределах Византийской Империи, ни за ними к Карпатам и Альпам, нет никаких определительных сведений, как нет сведений и об их идолослужении. Скорее можно было бы приписать их славянам восточным или северозападным, потому что знаем и о сношениях их с арабами, и об их храмах в роде тех, которые описаны у Масуди. О храмах русских славян имеем, впрочем, только краткие напоминания. О требищах напоминает Новгородская летопись; о капищах – Митрополит Илларион в «Слове о Законе Моисеом даннеем»; о капищах в Ростовской области, разрушенных чудотворцем Исаией – Киевский Патерик (прим. 149), и т. д. Самое подробное известие о русских языческих храмах находится в Саге об Олаве Тригвесоне: Олав – сказано там – ездит всегда к храму с князем Владимиром, но никогда не входил в него, а стоял, за дверьми, когда Владимир приносит богам жертвы (прим. 150). – О храмах польских славян есть известия более разнообразные. Об их существовании упоминает Длугош, и Бельский, о храме богини Живы на горе Живце – хроника Прокоша, о храмах земли Колобрежской – хроника Титмара (прим. 151). Кроме того, жизнеописания св. Оттона Бамбергского довольно подробно говорят о храмах Штетинских. «Были в Штетине – пишет Сефрид – четыре «контины"(continæ, concivæ), и одна из них, главная, удивляла архитектурой и отделкой. Внешняя и внутренняя сторона ее стен украшена была выпуклыми резными изображениями людей, птиц и зверей, так живо сделанными, что кажется они дышали и жили, и, скажу за редкость, краски, которыми покрыты были изображения внешней стороны стен, были так прочны, что ни ливень, ни снег не могли им вредить. В ней хранились разные драгоценные вещи, оружия и пр. В ней же был трехголовый идол, называемый Триглавом....Три другие контины были меньше уважаемы и меньше украшены: в них были только скамьи и столы кругом стен, потому что тут бывали обычно собрания и совещания, сюда сходились в известные дни и часы пировать и рассуждать о важных делах» (прим. 152). Из Эббона можно прибавить, что храм Триглава был на одной из трех гор Штетинских, самой высокой (прим. 153). – Всего более известны храмы балтийских славян. Что их было так много, заметил уже Титмар. Он сообщает между прочим и описание одного из них. «В земле Редарей – говорить он – есть город, по имени Ридегост, трехугольный, с тремя воротами, окруженный со всех сторон лесом, огромным и священным для жителей. В двое из ворот могли входить все, а третьи, что на восток, меньшие и никому недоступные, ведут к морю, которое тут близко и ужасно на вид. В городе нет ничего кроме храма, искусно построенного из дерева, на основании из рогов различных зверей. Стены его извне украшены чудесной резьбой, представляющей образы богов и богинь. Внутри же стоят рукотворные боги, страшно одетые в шлемы и панцыри; на каждом из них нарезано его имя. Главный из них Сварожич.... В храме хранятся священные знамена.... Сколько краев (regiones) в этой земле, столько и храмов; но вышеупомянутый город повелевает всеми ими» (прим. 154). Тот же самый храм, но позднее, может быть, перестроенный после разрушения, описывает Адам Бременский:"3наменитый город Редарей, Ретра, – столица идолопоклонства. В нем воздвигнут большой храм богам, из которых главный Редигаст (Радигаст, Радагаст).... В городе девять ворот, и окружен он со всех сторон глубоким озером. Входят в него по деревянному мосту, но по нему идти позволяется только тем, кто хочет приносить жертвы или получать ответы на гадания. Это знак того, что девять раз обтекающий Стикс удерживает погибшие души язычников от Гамбурга до Ретры четыре дня пути» (прим. 155). О храме Ретрском поминает и Гельмольд, называя город очень древним, а храм, посвященный Радагасту, очень славным (прим. 156). Гельмольд упоминает еще о храме Плонском в земле Вагров, о храме в земле Цирципанов и о храме Арконском на острове Руян, замечая знаменитость его и богатство (прим. 157). Подробное описание храма Арконского находится в Датской истории Саксона грамматика:-"Город Аркона – пишет он – построен на вершине высокого мыса. С востока, юга и севера он защищен природной, а не искуственной защитой – утесами, которые поднимаются как стены, и так высоки, что их вершины не может достигнуть стрела, пущенная из метательного орудия; под ними море. С запада он защищен валом, вышиною в 50 локтей, которого нижняя часть сделана из земли, а верхняя из деревянного двойного забора, внутри засыпанного землею. В северной стороны течет обильный водою поток, к которому ведет укрепленная дорога. Посреди города площадь и на ней деревянный храм превосходной работы, почитаемый, впрочем не только по великолепию, но и по величию бога, которому тут воздвигнут кумир. Забор окружавший здание, украшен был кругом искусно вырезанными фигурами, покрытыми впрочем, грубою, безобразною раскраской. Только один вход был в нем к храму. Самый храм был окружен двойною оградой: внешняя стояла из толстых стен, покрытых, красною кровлей, внутренняя – из четырех колонн, отделяясь от остальной части храма, вместо стен, богатыми коврами, опущенными до земли, и соединяясь с внешними стенами только поперечными балками и кровлей. В храме стоял огромный идол (Святовида), а подле него были узда, седло, меч и пр... Когда идол был перерублен у лядвей, то упал на ближнюю стену, так что надобно было ее вырубать, чтобы вытащить его из храма.... Весь храм был увешан пурпуровою тканью, прекрасной, но уже истлевшей; были тут и рога зверей, удивительные сами по себе и по обделке.... Тому же богу (Святовиду) были посвящены храмы и во многих других местах» (прим. 158). Саксо грамматик сообщает некоторые подробности и о Кореницком храме Руjевита, на том же острове Руян: – «Город Кореница окружен со всех сторон болотом, сквозь которое проложен только один ход. Не обитаемый во время мира, он был полон жилищ (во время Датской войны) до такой степени, что камень, пущенный в город не упал бы на голую землю. Он знаменит прекрасными зданиями трех славных храмов. Главное капище находилось посреди передней части храма, которая, также, как и капище, не имея стен, завешена была пурпуровою тканью, так что кровля лежала на одних колоннах. Когда сорваны были оба покрова, то дубовый идол Руjевита безобразно раскрылся со всех сторон (прим. 159). Двух других Кореницких храмов Саксо грамматик не описывает, равно как и Оботритского храма в Ростоке (прим. 160). О другом Оботритском храме, находившемся близ города Мальхова и его разрушении крестоносцами говорит хронограф Саксо (прим. 161). О нескольких других храмах упоминают жизнеописания Св. Оттона Бамбергского: о храме удивительной величины и красоты в Гуцкове, о храме в земле Лютичей, о храмах в Вольгасте, Юлине, Гавельберге (прим. 162). О другом храме у Гаволян в городе Браниборе намекает Пулкава (прим. 163) и пр.
Вот почти все, что нам положительно известно о славянских языческих храмах. Очень не многое можно прибавить к этому для объяснения их архитектуры. – Внутренность храма разделялась на две части – переднюю часть и собственное святилище. Святилище иногда находилось в середине храма. Думаю – иногда, потому что Саксо грамматик замечает положение святилища по середине Руjевитова храма как особенность, говоря об этом храме только то, что в нем было отлично от храма Святовидова, и не говоря о других храмах вовсе ничего, без сомнения потому, что о них нельзя было сказать ничего особенного. Если же святилище только в некоторых храмах занимало середину, то в других оно было конечно, в конце, противоположном входу. Так, кажется, и было в Арконском храме Святовида: идол перерубленный по лядвеам, повалился на ближнюю стену; следовательно от места, где он стоял до стены было меньше пространства, нежели сколько в нем самом вышины от головы до середины лядвей. И хоть идол был выше человеческого роста, положим так же высок, как и идол Руjевиа, т. е. до пяти аршин (прим. 164), так что, следовательно, от места, где он стоял, до стены, на которую упал, было от трех до четырех аршин, то вес же нельзя предполагать, чтобы в таком небольшом расстоянии были и другие стены храма, чтобы такой маленький храм мог Саксо грамматик назвать большим и величественным. Притом и сам Саксо, говоря, что идол упал не просто на стену, а на ближнюю стену (propinquo parieti supina incidit), тем самым дает знать, что от других стен идол стоял дальше. – Святилище отделялось от передней части храма четырьмя колоннами и богатыми завесами, спущенными до земли (прим. 165). Главный идол занимал в святилище первое место, в середине, а вокруг него расположены были другие идолы и священные вещи. – Передняя часть храма, окружавшая святилище, была вероятно гораздо пространнее. Стены, ее окружавшие, были украшены резными изображениями священных предметов, рогами зверей, пурпуровыми тканями, и резьба была не только на внутренней стороне стен, но и на внешней, резьба, раскрашенная красками и барельефная, судя по тому, что Сефрид называет ее выдающеюся из стен, выпуклою (sculpturas de parietibus prominentes). Изображения представляли богов и богинь, людей, птиц, зверей, насекомых, без сомнения имевших соотношение с религиозными мифами. Титмар говорит о резных украшениях только на внешней стороне стен храма Ретрского: легко, впрочем, может быть, что под выражением «рукотворные боги» (dii manufacti), надобно понимать не только идолов, но и барельефные изображения на стенах. – Не все храмы были окружены прочными стенами: иные, подобно Руjeвитову в Коренице, состояли из одних колонн и завешены были тканями снаружи, так же как и внутри ими завешивалось святилище. Поверх стен или колонн внешней части храма поднималась кровля, которая также бывала раскрашены, – и таким образом вся внешность храма представлялась пестрою. Этою кровлей и поперечными балками, связывавшими стены или колонны передней части храма, соединялась она со святилищем. Нельзя предположить, чтобы кровля была совершенно плоская; а если так, если кровля на сколько нибудь поднималась над серединой храма, то надобно думать, что поперечные балки шли от внешних стен или колонн только до колонн святилища, что потолок его шел под самую кровлю, – и, легко может быть, оканчивался иногда чем нибудь в роде купола или фонаря. Так становится вероятным то, что говорит Масуди о куполе третьего из храмов, им описанных, под которым стоял идол, и об отверстиях в кровле первого храма, о настройках в нем сделанных для наблюдений восхождения солнца, где отмечались предсказания и откуда раздавались по храму священные звуки. Это тем вероятнее, что недавно еще, в последние годы прошлого столетия, существовал в Силезском городе Любусе (Leubus) храм относимый знатоками к языческому времени, в котором святилище покрыто было полукруглым сводом, а под ним помещались хоры, так что все вместе имело вид купола (прим. 166). С другой стороны нет ничего невероятного и в том, для чего, по описанию Масуди, служили эти куполы: все это совершенно согласно с характером язычества славянского и с обрядностью его богослужения. – Ничего верного не можем сказать о вышине храмов. Они не могли, впрочем быть слишком низки: иначе бы, конечно, не могли казаться величественными, как казались даже тем, которые привыкли к великолепию храмов христианских; по крайней мере, их низменность была бы кем нибудь замечена. Ни в каком случае потолок передней части храма не мог быть ниже главного идола, стоявшего в святилище, т. е. ниже пяти аршин или около этого. Так можно заключить по тому, что говорит Саксо грамматик о Руjевитовом храме: когда его разрушали, то стоило только сорвать завесы внешние и внутренние, чтобы идол сделался виден со всех сторон. Предполагая все, что над головою идола в святилище оставалось пустое пространство, и что, сверх того, выше могли быть галереи для тех, кто наблюдал небесные явления или производил священные звуки, о которых пишет Масуди, нельзя не думать, что весь храм до верху кровли бывал не ниже десяти или двенадцати аршин по меньшей мере. Само собою разумеется, что храмы, подобные тому, какой находился в Арконе или в Гуцкове, должны были быть несравненно выше. Очень высоким должен был быть и храм Юлинский, потому что в нем хранилось копье на вершине столба удивительной вышины (mirae magnitudinis) (прим. 167). – Храмы строились большею частью из дерева: так из дерева был построен и храм Ретрский, и храм Арконский, и другие. Это очень естественно, потому что все славяне издавна были мастера на постройки деревянные, и, живучи более в местах лесистых, чем богатых камнем, могли более и ранее привыкнуть к дереву, чем к камню. Из того, однако, что о некоторых храмах положительно знаем, как о построенных из дерева, не следует, что все славянские храмы были деревянные. Есть, напротив, доказательства, что бывали и каменные. Так потомки балтийских славян в Мекленбурге и Померании, рассказывая до сих пор предания о храмах своих предков, говорят, что храмы эти были сложены из огромных камней, что сами нечистые духи сносили эти камни для людей, их обожавших. Основываясь на таких преданиях, ученые не перестают искать на Рюгене и в других местах развалин, которые бы могли оправдать их понятия о великолепии храмов. Между арабами также носились слухи о каменных храмах у славян, как видим из Масуди. И не одни подобные предания и слухи доказыют, что храмы были строимы и из камня: кое-где еще недавно видны были и остаются до сих пор остатки языческой каменной постройки. Так в саксонском городе Ютробоге был еще в 16 веке храм языческий, построенный из камня со сводом, низкой дверью и отверстием против солнечного восхода (прим. 168). Так и в Силлезском городе Любусе был храм, построенный из камня со сводом, и пол был в нем устлан кирпичем, а стены так крепки, что когда их снимали, то надобно было взрывать порохом (прим. 169). Кладбищенская церковь на горе Мартыновой, близ Мейсена в Саксонии, переделана из старинного языческого храма, что доказывается, по мнению Клемма, и ее странной формой, и ее положением (прим. 170). Немцы думают, что эти и подобные остатки, суть остатки языческих храмов германских; но ни местности где их встречаем, ни сведения, какие нам остались о храмах германцев, не позволяют доходить до подобного заключения (прим. 171). Нельзя тут опустить из виду и развалин древних замков в землях славянских, которых немало встречаем в Рудных горах, Исполинах, Судетах, Карпатах и на горных отрогах Придунайских: характер постройки говорить о их глубокой древности, а местность, где их встречаем, не позволяет сомневаться, что они славянские. А если строились в то время каменные замки, почему не могли строиться каменные храмы? О каменных постройках язычников славян есть и свидетельства современников: так Эббо говорит о каменных постройках у поморян; так Нестор упоминает о каменном тереме Ольги и пр. (прим. 172). Не смотря, однако, на все это, нельзя оспаривать, что храмы каменные были у славян редки, что и самые богатые храмы были строимы из дерева, что в большей части храмов из камня строилось разве одно только основание. – Вспомнив об основаниях храмов, на которых в последствии воздвигнута была не одна христианская церковь, нельзя забыть того, что храм Ретрский, по словам Титмара, воздвигнут был на рогах зверей. Рога зверей, как уже было замечено, служили украшением храмов; рога обделываемы были в священные чаши, как об этом знаем не из одних жизнеописаний св. Оттона Бамбергского; (прим. 173), рог держал в своей руке идол Святовида, как рассказывает Саксо грамматик (прим. 174); рог употребляется до сих пор для гаданий Лужицкими сербами и хорутанами; рога находят в городищах: все это вместе взятое позволяет думать, что рога имели для древних славян значение религизносимволическое, и только как символ клались в основание храма, а не как действительный фундамент, который был бы слишком непрочен. – Храмы были обращены главными входами на запад, так что святилище было на восток от входа; с запада был вход в храм Святовидов, с запада были два входа в храм Ретрский, между тем как восточный выход из ограды, ведший к морю, никому не был доступен. Восток считался не одними славянами страной, к которой должен обращаться человек, возсылая молитвы к Богу.
Храм был окружен двором, обнесенным оградой, которая, также как и храм, была украшена разными раскрашенными изображениями. Было-ли что во дворе или за двором близ храма, об этом никто из современников ничего не упоминает; можем, впрочим, предполагать, что было. Так думать заставляет уже и то, что некоторые идолы имели своих священных коней, для которых должно было быть помещение неподалеку от храма, где совершались гадания конями. Кроме того, храмы бывали богаты разными драгоценностями, множеством вещей, приносимых в дар, который, накопляясь, не могли помещаться в храмах; а с другой стороны, в след за совершением службы богам, по обычаю славян, начиналось пиршество, которое не могло всегда и для всех совершаться под открытым небом: для того и другого должны быть при храмах отдельные постройки. Такими и были при Штетинской контине Триглава, три меньшие контины: полагаю, что они все были на одном дворе. Притом-же многие храмы стояли в совершенно уединенных местах: жрецы и другие служители храма не могли не иметь своих жилищ близ храма – и для совершения служения всегда, когда было нужно, и для охранения храма и его богатства. Можно также предположить, что в одном и том-же дворе бывало иногда и по нескольку храмов; так было, кажется, в Коренице, где все три храма стояли близко один подле другого (прим. 175). – Нельзя упустить из виду, что большая часть храмов стояли уединенно, не окруженные жилищами прихожан: это заключить можно из описания – и трех храмов у Масуди, и храма Ретрского у Титмара, и храмов Руянских у Саксона грамматика, и храма Мальховского у Саксона хронографа. Стоя уединенно, они бывали защищаемы крепостными валами от вражеских нападений, и во время войны в этих храмовых крепостях окрестные жители находили убежище, строя в них для себя временные жилья, как знаем о Коренице. Не мудрено, что со временем с понятием о храме соединилось понятие о священном, ненарушимом убежище для всякого, кто поручал, себя под защиту Бога, в нем поклоняемого (прим. 176).
Есть несколько указаний, что идолом поклонялись и вне храмов. Так Нестор, ничего не говоря о храмах, говорит о холмах, на которых стояли идолы; так в песне «о великом поражении» в Краледворской рукописи, есть намек, что идолы ставились просто под деревьями; так узнаем и из Ибн-Фоцлана, что русские купцы в Итиле поклонялись идолам под открытым небом (прим. 177). Тем не менее идолослужение господствовало преимущественно в храмах, и не было храмов без идолов, или, лучше сказать, без разного рода изображений божеств (прим. 178). Вот почему, говоря о храмах, надобно говорить и об идолах и вообще об изображениях божеств, как о необходимых принадлежностях храмов. – Они были не только изваянные, но и рисованные. Об изображениях божеств, нарисованных на знаменах, упоминает Титмар: в одном месте он говорит о двух неизвестного имени, богинях Лютичей, изображенных на знаменах; в другом месте о знаменах богов, которые брались из храма только во время военных походов и сохранялись особенными жрецами (прим. 179). У Яровита были свои знамена, как упоминает Эббо (прим. 180). Имел их и Святовид, и ими защищали Руяне свои храмы от нападения врагов. Главнейшее из них называлось Станица (прим. 181). «Оно было – говорит Саксо грамматик – отлично по величине и по цвету и почитаемо народом руянским почти столько, сколько величие всех богов. Неся его перед собою, они считали себя в праве грабить все человеческое и божеское и все считали себе позволенным. С ним они могли опустошать города, разрушать алтари, неправое делать правым, всех пенатов руянских разрушать и сжигать, – и власть этого небольшого куска полотна была сильнее власти княжеской» (прим. 182). Из того, что изображения богов рисовались на знаменах можно заключить, что бывали рисованные изображения резные, как могли быть и раскрашенные изображения на дереве без всякой резьбы. Что касается до резных изображений, то об них говорят Титмар, Саксо грамматик и жизнеописатели св. Оттона Бамберского. Титмар упоминает о чудесных резных изображениях богов и богинь на внешней стороне стен храма; Саксо грамматик – об искусно вырезанных и грубо раскрашенных фигурах, покрывавших забор вокруг здания храма; Сефрид – о резных изображениях людей, птиц и зверей на внешней и внутренней стороне стен храма, так искусно сделанных, что они казались дышавшими и живыми (прим. 183). О такого-же рода изображениях говорит и Масуди: «под правой ногой идола Сатурна изображены были разного рода муравьи, а под левою черные вороны и другие подобные птицы; там же были и страшные изображения Абиссинян и Эфионян» (прим. 184). Без сомнения, все такие изображения имели отношение к мифологии древних славян.
Что касается до собственных идолов, то древнейшие известия о них принадлежат Масуди. «В храме стоявшем на Черной горе, есть – говорит он – большой идол, изображающий Сатурна в виде старца, держащего в руке палицу, которою он перерывает кладбищные кости мертвецов... В храме же над морским заливом есть большой купол, и под ним стоит-идол, члены которого сделаны из драгоценных камней четырех родов – зеленого хризолита, красного рубина, желтого сердолика и белого кристалла; а голова его из червонного золота. Против этого идола стоит другой, изображавший деву» (прим. 185). Другой арабский писатель, Ибн-Фоцлан, сообщает краткое известие об идолах русских: – «высокий деревянный истукан – по его словам – с лицом, подобным человеческому, стоял окруженный небольшими истуканами, а за ними стояли еще другие высокие истуканы» (прим. 186). Столь-же краткое известие об идолах русских находим и у Нестора. Упомянув мимоходом, что во время Игоря идол Перуна стоял на холме, он говорит о Владимире: – «И начаше княжити Володимер в Киев един, и постави кумиры на холму вне двора тюремного Перуна древяна, а главу его сребрену, а оуб злат, и Херса Дажьбога, и Стрибога, и Симарьгла, и Мокошь... И пришед Добрыня Новугороду постави кумира над рекою Волховом» (прим. 187). Далее, пересказывая убеждения римско-католиков, чтобы Владимир принял их веру, он заставляет их сказать, что «вера бо наша свет есть, а бози ваши древо суть». Те же слова говорит у Нестора и Варяг, которого сын обречен был в жертву богам: «не суть бо бози, но древо» (прим. 188). Потом Нестор рассказывает, что Владимир принявши крещение и возвратясь в Киев, «повеле кумиры испровреши, овы осещи, а другия огневи предати; Перуна же повел привязати коневи ко хвосту и влещи с горы к Боричеву на Ручаи, ВИ мужа пристава тети жезльем. Се же не яко древу чующю, но на поруганье бесу, иже прелщаше сим образом человекы, да възмездье примет от человек... И привлекше вринуша и в Днепре. И пристави Володимер рек; аще кде пристанет вы, то отриваите его от берега, дóндеже порогы проидет, то тогда охабитеся юго... И постави (Володимер) церковь св. Василия на холме идеже стояше кумир Перун и прочии» (прим. 189). О Перуне Новгородском сообщает нам известие летопись Новгородская: – Прииде к Новгороду Аким Архиепископ Корсуняиин, и требища разруши, и Перуна посече, и повеле влещи в Волхов; поверзавше ужи волочаху по калу, бьюще жезлем, и заповеда никомуже нигде же не прияти. И ее иде Пидиблянин рано на реку, хотя горньци везти в город; и сице Перун приплы к берегови, и отрину его шестом» (прим. 190). О разрушении кумира Велесова в Ростове св. Авраамием упомянуто в Прологе (прим. 191). – Идолам поклонялись и поляки: Длугош упоминает о святилище идолослужения в Гнезне и об идоле Деваны, а Бельский об идолослужении в храме Кроковском (прим. 192). Из Титмара знаем об идолослужении в Колобреге (прим. 193), а из жизнеописания св. Оттона Бамберского – о Штетанском идоле Триглава. Идол этот изображался с тремя головами в знак того, что бог которого был он изображением, управлял тремя царствами – небом, землею и адом; а глаза и губы идола покрыты были повязкою в знак того, что бог не обращал внимания на грехи людей. Один из идолов Триглава был из золота, у другого головы были посеребрены, а повязка золотая и пр (прим. 194). – Триглав был известен и чехам, как видим у Вацерада; но по его описанию, головы чешского Триглава были козлиные (прим. 195). О других идолах чешских нет достоверных сведений; у Козьмы Пражского есть только общий намек о существовании идолов (прим. 196). – Самые любопытные известия имеем о некоторых идолах балтийских славян. Видукин упоминает об идоле Сатурна, вылитом из меди (прим. 197). За тем следуют сказания Титмара и Адама Бременского об идолах Ретрских. «Внутри храма Редигостского – говорит Титмар – стоят рукотворные боги, страшно одетые в шлемы и латы; на каждом нарезано его имя. Первый из них Сварожич». У Адама Бременского место Сварожича занимает Радагаст: идол его сделан был из золота, а ложе из пурпуровой ткани (прим. 198). Хронограф Саксо упоминает об идолах Маликовских; Пулкава – о треглавом идоле Браниборском; Герберт – о множестве идолов Браниборских; Эббо – о Яровите Гавельберском, давая мимоходом намек, что идол имел свои собственные одежды; Андрей – об огромных искусно изваянных идолах храма Гуцковского; Гельмольд – об идолах Радагаста, Святовида, Подаги и пр., замечая притом, что идолами и пенатами были полны все города, и что многие из них были изображаемы с двумя, тремя и более головами; Саксо грамматик – об идоле Ростокском и об идолах Руянских (прим. 199). Особенно подробно описаны Саксоном грамматиком эти последние. Об идоле Святовида пишет он следующее: – «В храме стоял большой, выше человеческого росту, истукан, с четырьмя головами на стольких же шеях, из которых две выходили к груди, а две к спине, но так что из обеих передних и обеих задних голов одна обращена была направо, другая налево; а волосы и борода подстрижены были коротко, в чем художник соображался, кажется, с обычаем руян. В правой руке идол держал рог из разных металлов, который каждогодно наполнялся обыкновенно вином из рук жреца, для гадания о плодородии следующего года; левая рука изогнута была луком и упиралась о бок. Верхняя одежда спускалась до берцев, которые составлены были из различных сортов дерева, и так искусно соединены были с коленями, что при внимательном только рассматривании можно было это приметить. Ноги стояли наравне с землею; основание для них было сделано под полом. В небольшом расстоянии от идола расположены были узда и седло кумира и другие принадлежности. Более же всего изумлял наблюдателя огромной величины меч, которого ножны и ручка, не говоря о красивых формах резьбы, отличались прекрасною серебряною отделкою (прим. 200). Из идолов Кореницких, описанных Саксоном грамматиком, идол Руjевита, сделанный из дубового дерева, имел под одним черепом семь лиц, подобных человеческому; семь же мечей в ножнах было привязано к его боку на одном поясе, а восьмой, вынутый из ножен, идол держал наголо в правой руке, и был он крепко прибит к ней гвоздем. Толстотою превосходил идол человеческое тело; а высок был так, что Абсалон (будучи сам очень высокого росту) едва мог достать его подбородка своим ручным топором» (прим. 201) – следовательно около 5 аршин, идол Поревита изображался с пятью головами, но без оружия; идол Поренута имел четыре лица, а пятое было на груди; левая рука касалась лба, а правая подбородка (прим. 202). Книтлинга-сага, давая Кореницким идолам названия Ринвита, Турупида и Пурувита, упоминает еще о двух Руянских идолах Пизамара и Чарноглава, и называя последнего богом побед, говорит, что он изображался с серебряными усами (прим. 203). – Вот почти все, что известно об идолах славянских, потому что идолов, будто бы найденных в Прилевице, и описаний идолов подобных тем, который находим у Ботона, в Chronica picturata, нельзя не считать бессмысленной подделкой (прим. 204) – Припоминая сказания выше приведенные, видим, что идолов у славян было множество, что города были полны ими (прим. 205). Они были разной величины, и небольшие и огромные, пяти аршин и более. Большею частью вырезаны они были из дерева, раскрашены или посеребрены и позолочены; иные же были из чистого металла, меди, серебра, золота, а если верить преданиям восточным, то и из дорогих камней, – и сделаны были с искусством могшим изумлять просвещенных современников. Некоторые из идолов имели фантастический образ, будучи представляемы с двумя, тремя и более головами или с несколькими лицами; но, кажется все имели тип человеческий. Они рисовались в одежде частью резной из дерева или литой из металла, частью сшитой из тканей, и почти всегда вооруженные. Орудия и другие подобные принадлежности, кроме того что было в их руках, расположены были вокруг них. Идолам придавали большею частью стоячее положение; но, у иных были и седалища или ложа. – Идол не считался простым изображением бога, но обиталищем его духа. Так пишет Летописец: – «Совлекоша идола в Волхов, а в Перуне бес и начать кричати ох мне, ох!, и пловя вниз вверже палицу на мост: еще кто не крещении поминайте и бойтеся безумнии человеци, на мосту сем» (прим. 206). Так и Саксо грамматик, рассказывая о разрушении святилища Святовидова в Арконе, прибавляет, что когда идол упал на землю, то дух его выбежал из храма в образе черного зверя (прим. 207).
Упомянуто было о принадлежностях идолов, хранившихся в храмах близ самых идолов. Bсе эти вещи почитались, вероятно, также священными. О некоторых из них знаем из сказаний современников, и, судя по известным, все они носили на себе, подобно идолам, характер воинственности. Выше уже было говорено о знаменах; если некоторые из них были с изображениями божеств, то были другие и без изображений, и как принадлежности божества, управляющего ротами воинов, считались священными. Идолы в храме Ретрском, как мы видели, были одеты в панцыри и шлемы. У Яровита был щит, большой, искусно обделанный, покрытый золотом, неприкосновенный и употреблявшийся на войне, как верная защита против врагов. Изображение солнца, хранящееся в Монбижу, в Берлине имеет тоже вид щита (прим. 208). Геннилю принадлежал жезл с рукою, держащею железный обручь; Перун имел свою палицу (прим. 209). Идол Pуjевитa вооружен был восемью мечами; между принадлежностями Святовида был также меч. При гаданиях, как увидим ниже, употреблялись копья; в Юлине как святыня хранилось копье на высоте большего столба (прим. 210). Принадлежностями идолов были и рога, как замечено уже выше. Некоторым из богов посвящены были кони, по которым совершали гадания: узды и скала считались принадлежностями этих богов. – К числу таких принадлежностей должно причислить и орлов Святовида, вероятно резных, которые вместе с знаменами употреблялись на войне (прим. 211).
Храмы, священные для поклонников, как места идолослужения, требовавшее издержек для содержания и украшения своего, не могли не быть обогащаемы дарами произвольными и обязательными. Они имели собственные свои поля и земли (прим. 212), может быть и своих рабов, – и кроме того обогащались вкладами, военной добычей, выкупами военнопленных, положенною данью с народа, пошлиною с промышленников и торговцев, наконец данью покоренных народов. – Вклады были и от частных лиц, и от народных общин (прим. 213). О дарах общественных говорит Титмар: храму Ретрскому молились Лютичи, отправляясь на войну, а по счастливом окончании войны приносили ему должные дары (прим. 214). В пример частного дара можно привести драгоценную чашу, подаренную Святовиду Арконскому Датским королем Свеноном (прим. 215). В храмах славянских бывали и вкладные ящики, в которые поклонники бросали то, чем желали почтить свое божество, как это знаем из Эббона и из Кирхбергова перевода хроники Гельмольда (прим. 216). – Храмы, имевшие своих собственных воинов, обогащались добычей, которую они собирали: так Арконский храм Святовида имел 300 воинов, которые должны были отдавать в пользу храма всю свою добычу (прим. 217). Саксо грамматик говорит еще о третьей доле военной добычи, а Сефрид – о десятой доле, как собственности храма (прим. 218). Гельмольд также упоминает о том, что славяне любили обогащать свои храмы драгоценностями, которые набирали во время походов. Из него же узнаем, что славяне обогащали свои храмы выкупами пленных (прим. 219). – Кроме этих приношений произвольных условляваемых почитанием храмов и обычаем, были и непроизвольные, которых храмы ожидали как собственности. Такова была дань народная: каждый, и мужчина, и женщина, должен был в годовой праздник Святовида дать монету (прим. 220). И не только принимавшие участие в празднестве, но и все области должны были посылать свою дань: Гельмольд говорит об этом в отношении к храмам Святовида Арконского и Радагаста Ретрского (прим. 221). Кроме того торговцы, если желали что покупать или продавать, должны были прежде принести, как дань храму, что нибудь драгоценное. Купцы, занимавшееся сельдяной торговлей, должны были также, прежде начатия закупки сельдей, принести законную дань Святовиду (прим. 222). Самые покоренные народы обязаны были платить дань божеству: таков был обычай, по крайней мере, у Руян в отношении к храму Святовида (прим. 223). – Не мудрено после этого, что в храмах славянских накоплялись сокровища, удивлявшая современников, что храмы имели средства изумлять их богатством своих украшений: там видели во множестве серебро и золото, драгоценные камни, ткани и различные прекрасные вещи. Легко понять, что арабы, слыша об этих богатствах, в своих преданиях могли рисовать себе храмы славянские иначе и впадать в преувеличения, сообразно своим местным понятиям.