Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Повесть временных лет Червоной, или Галицкой, Руси. Лист 419 - с. 370

Скан издания 1845 года. Русский дореформенный текст и современная русская версия.

Зубрицкий, 1845: Лист 419 - с. 370

Оригинал

къ себѣ старосту своего, Немира, князей, Михайла и Ивана, Черторыйскихъ, и другихъ Волынскихъ бояръ, и поручилъ имъ отдать, по смерти его, Луцкъ и землю Волынскую Литовцамъ. И, въ самомъ дѣлѣ, вскорѣ послѣ того прибыли туда отъ Литвы Юрій, князь Пинскій, Радивилъ, Гостиковичь и, Русинъ, Юрша, начальствовавшій прежде въ Брацлавѣ. Всѣ они еще при жизни Свидригайла взяли присягу въ вѣрности отъ Немира, князей и бояръ Луцкихъ, и заняли Волынь и Луцкую землю своимъ войскомъ299.

Примечания

  1. Długosz pag. 84. Еще слѣдуетъ кой-что припомнить о Свидригайлѣ. Энгель (стр. 30) увѣряетъ, вопреки истинѣ, что Свидригайло не смотря на свой безпокойный характеръ и пьянство, былъ обязанъ Великокняжескимъ престоломъ вліянію Ягайла и своему Римско-Католическому исповѣданію. Напротивъ, современникъ Длугошъ, какъ мы уже выше видѣли, въ §. 27, (примѣчаніе 155 и 160), утверждаетъ, что онъ былъ любимъ народомъ, особливо Русинами, а потому вступилъ на княжество скорѣе по праву старѣйшинства, нежели по вліянію Ягайла, и, безъ сомнѣнія, умѣлъ бы удержаться на немъ, если бы не происки Поляковъ. Онъ также упрекаетъ Свидригайла въ пьянствѣ и безпокойномъ характерѣ; но все это черпано имъ изъ историковъ самаго непріязненнаго къ нему народа, именно Польскаго Имя его столько было страшно и вмѣстѣ ненавистно Польшѣ, что въ ней и въ послѣдующіе вѣки каждаго, кого хотѣли осмѣять, называли Свидригайломъ. Этотъ же самой Энгель (стр. 31) утверждаетъ еще, будто онъ, разбитый въ 1435 году, бѣжалъ въ Молдавію, и тамъ пасъ овцы; но это очевидная выдумка. Хотя Свидригайло и былъ разбитъ въ 1435, какъ сказано въ §. 30, при всемъ томъ онъ удержалъ за собой владѣнія, значеніе и земли, и, спустя годъ послѣ этого происшествія, то есть, въ 1437, подкупалъ, черезъ пословъ, Польскихъ вельможъ на свою сторону (Длугошъ стр. 629). А пріѣхавши въ Краковъ, до того расположилъ ихъ денежными дарами и уступкой замковъ, какъ сказано выше, что всѣ они объявили себя за нимъ. Нетерпѣливый Энгель цѣликомъ пологался на исторію Стрыйковскаго, писанную стихами и заслуживающую вѣроятіе въ тѣхъ только событіяхъ, которыя случились въ его время. Энгель не пользовался, какъ видно по всему, Длугошемъ, а по тому представилъ съ ложной точки зрѣнія какъ войну съ Польшей, такъ равно и событія, происшедшія въ Литвѣ. Энгелева исторія Галиціи и Украйны до того испорчена, вѣроятно по торопливости, что я вовсе не могъ пользоваться ею въ этой эпохѣ, то есть, съ 1340 по 1595. Что касается Свидригайла, то не худо было бы, если бъ кто-либо изъ земляковъ этого, столько опозореннаго мужа, занялся, съ надлежащей критикой, описаніемъ жизни его, и возвратилъ бы ему отнятую у него заслуженную славу. Но, кажется, теперь мало занимаютъ Литовцевъ дѣянія ихъ народа. Они, какъ бы исполняя желаніе Олесницкаго, совершенно ополячились. Албертранди, или лучше Онацевичь (Часть I. стр. 72) пишетъ, что „Свидригайло былъ человѣкъ непостоянный, нетвердый во всѣхъ своихъ предпріятіяхъ, неумѣвшій, своимъ ограниченнымъ умомъ, править государствомъ, что онъ, видя приближеніе своей смерти, и забывъ всѣ свои присяги, позволилъ Литовцамъ задобрить себя дарами и пустыми обѣщаніями, и потому приказалъ отдать Луцкъ Литвѣ.“ Можно ли было ждать, чтобы разсудительный и безпристрастный историкъ девятнадцатаго вѣка, и притомъ професоръ исторіи, написалъ это? Какая тутъ, въ этомъ происшествіи, находится непостоянность или пустота? Могъ ли старшій въ владѣтельномъ родѣ Литовцевъ, желать скорѣе видѣть землю свою въ рукахъ чужой ему Польши, нежели Литвы? Долженъ ли былъ онъ болѣе благопріятствовать врагамъ, лишившимъ его престола, чѣмъ своему отечеству? И что это за присяги, которыхъ онъ не сдержалъ? Да и можно ли, съ здравымъ умомъ, повѣрить, чтобы умирающій, восьмидесятилѣтній, старецъ, бездѣтный и знаменитый князь, увлекся дарами?

    К тексту

Русская версия

к себе старосту своего, Немира, князей, Михайла и Ивана, Черторыйских, и других Волынских бояр, и поручил им отдать, по смерти его, Луцк и землю Волынскую Литовцам. И, в самом деле, вскоре после того прибыли туда от Литвы Юрий, князь Пинский, Радивил, Гостикович и, русин, Юрша, начальствовавший прежде в Брацлаве. Все они еще при жизни Свидригайла взяли присягу в верности от Немира, князей и бояр Луцких, и заняли Волынь и Луцкую землю своим войском299.

Примечания

  1. Długosz pag. 84. Еще следует кой-что припомнить о Свидригайле. Энгель (стр. 30) уверяет, вопреки истине, что Свидригайло несмотря на свой беспокойный характер и пьянство, был обязан Великокняжеским престолом влиянию Ягайла и своему Римско-Католическому исповеданию. Напротив, современник Длугош, как мы уже выше видели, в §. 27, (примечание 155 и 160), утверждает, что он был любим народом, особливо русинами, а потому вступил на княжество скорее по праву старейшинства, нежели по влиянию Ягайла, и, без сомнения, умел бы удержаться на нем, если бы не происки поляков. Он также упрекает Свидригайла в пьянстве и беспокойном характере; но все это черпано им из историков самого неприязненного к нему народа, именно польского Имя его столько было страшно и вместе ненавистно Польше, что в ней и в последующие веки каждого, кого хотели осмеять, называли Свидригайлом. Этот же самой Энгель (стр. 31) утверждает еще, будто он, разбитый в 1435 году, бежал в Молдавию, и там пас овцы; но это очевидная выдумка. Хотя Свидригайло и был разбит в 1435, как сказано в §. 30, при всем том он удержал за собой владения, значение и земли, и, спустя год после этого происшествия, то есть, в 1437, подкупал, через послов, польских вельмож на свою сторону (Длугош стр. 629). А приехавши в Краков, до того расположил их денежными дарами и уступкой замков, как сказано выше, что все они объявили себя за ним. Нетерпеливый Энгель целиком пологался на историю Стрыйковского, писанную стихами и заслуживающую вероятие в тех только событиях, которые случились в его время. Энгель не пользовался, как видно по всему, Длугошем, а по тому представил с ложной точки зрения как войну с Польшей, так равно и события, происшедшие в Литве. Энгелева история Галиции и Украйны до того испорчена, вероятно по торопливости, что я вовсе не мог пользоваться ею в этой эпохе, то есть, с 1340 по 1595. Что касается Свидригайла, то не худо было бы, если б кто-либо из земляков этого, столько опозоренного мужа, занялся, с надлежащей критикой, описанием жизни его, и возвратил бы ему отнятую у него заслуженную славу. Но, кажется, теперь мало занимают литовцев деяния их народа. Они, как бы исполняя желание Олесницкого, совершенно ополячились. Албертранди, или лучше Онацевич (Часть I. стр. 72) пишет, что «Свидригайло был человек непостоянный, нетвердый во всех своих предприятиях, неумевший, своим ограниченным умом, править государством, что он, видя приближение своей смерти, и забыв все свои присяги, позволил литовцам задобрить себя дарами и пустыми обещаниями, и потому приказал отдать Луцк Литве.» Можно ли было ждать, чтобы рассудительный и беспристрастный историк девятнадцатого века, и притом профессор истории, написал это? Какая тут, в этом происшествии, находится непостоянность или пустота? Мог ли старший в владетельном роде литовцев, желать скорее видеть землю свою в руках чужой ему Польши, нежели Литвы? Должен ли был он более благоприятствовать врагам, лишившим его престола, чем своему отечеству? И что это за присяги, которых он не сдержал? Да и можно ли, с здравым умом, поверить, чтобы умирающий, восьмидесятилетний, старец, бездетный и знаменитый князь, увлекся дарами?

    К тексту