1. Предисловие
Денис Зубрицкий. Москва, 1845. Современная русская орфография и переводы иноязычных вставок.
Представляя это произведение русскому Обществу, считаю нужным сказать от себя несколько слов по поводу его. Прежде всего об его названии. Сочинитель, издавая 1-ю книжку, или, как он выражается, тетрадь, в 1837 г., на языке польском, в Львове, назвал свое произведение: «Очерк истории народа русского в Галиции и духовной иерархии в этом королевстве (Rys historyi narodu Ruskiego w Galicyi i hierarchij cerkiewney w témże krolestwie),» а после, присылая нашему Обществу историй и древностей русских при Московском университете печатный экземпляр, со многими поправками и прибавлениями, изменил название так: «Материалы для составления истории народа русского в Галиции, и т. д. (Materiały do napisania historyi narodu Ruskiego w Galicyi, a t. d.);» напоследок, второй период, представленный Обществу в подлиннике, носит еще третье название: «Отрывок из пространной истории народа русского в Галиции, содержащий критико-исторические исследования с 1340 по 1492 г. (Ułomek z obszernieyszey historyi narodu Ruskiego w Galicyi, zawieraiący krytyczno-historyczne badania od roku 1340 do 1492).» Все эти перемены показывают, что сочинитель был недоволен данными им названиями своему произведению, и недоволен по очень естественной причине, т. е., расширению объема его. Сначала хотел он, как и сам говорит во Введении, удовольствоваться только одним кратким историческим очерком, вызванным необходимостью доставить такое же, по крайней мере, сведение и соотчичам своим о себе самих, какое получили о них обитатели государства Австрийского и немецкой земли в двух, упоминаемых им, сочинениях; потом решился собирать материалы, какие лишь встретятся ему, для будущей истории своего народа, и, в заключение, вероятно, вследствие накопления этих последних, предпринял написать уже подробную историю Червоной Руси с точки критической. Разумеется, лучше всего знает имя детищу отец его, и потому должно довольствоваться им всякому, как бы ни казалось оно нам не по вкусу; но тут, как очевидно, переводчик, естественно, поставлен в необходимость сам окрестить чужое чадо, дать ему приличное имя по своему крайнему понятию, хотя на время, промежду тем, по пословице: «Хорошо и там и тут, где по имени зовут.» Названия отцовские не к лицу теперь его сыну, потому что он уже не то ныньче, что был, как давались ему оные; то было — и прошло. Это не очерк, не материал, ни подробная история, но именно критико-исторические исследования, расположенные по годам, о судьбе русского народа в нынешнем королевстве Галицком, и доведенные только до конца XV-го века. Отсюда мое название для них: «Критико-историческая повесть временных лет Червоной, или Галицкой, Руси до конца XV столетия.» Повторяю, это название только временное, вынужденное теперешним видом этого сочинения. После оно должно уступить другому, данному самым творцем его.
Без сомнения, произведение это заменит нам, хотя несколько, нашу, в буквальном смысле слова, бедность сведений о братьях наших, таких же, во всех отношениях, русских, как и мы, но непростительно забытых нами и нашими историками, географами, и т. п. Еще до погрома татарского мы занимаемся ими кое-как; по крайности, наши летописцы неутомимо делятся с нами сведениями своими о Червоной Руси; но после Батыя, с каждым годом, реже и реже становятся они, пока, наконец, спустя век, мы теряем совершенно из глаз эту шестую дочь нашей общей матери, святой Руси, нашу старшую, по имени своему, сестру. Неведение до того простирается, что многие из нас, во глубине души, уверены, что Лемберг есть главный город одной, чисто немецкой, области, и ни как не в состоянии растолковать себе, от чего он носит еще другое название, и притом Славянское, Львов. А есть и такие, что просто выдают его за изобретение известного рода людей, видящих во всем свое, и потому не щадящих даже самых географических, этнографических, и т. под., имен, но смело и безнаказанно, тут переводящих, там переделывающих, выдумывающих новые, или же возобновляющих давным-давно преданные вечному забвению. Правда, другие, хоть и не родные, не забыли этих русских: Энгель (И. Х.) составил, для известного сборника Всеобщей истории (Allgem. Welthistorie), первоначалью, особенную: «Историю Галича и Владимира по 1772 г.,» присоединив к ней отдельное рассуждение о правах на эту страну Угрии и Австрии (Geschichte v. Halitsch u. Wladimir. 2 Thle, Wien. 1793), а после, спустя три года, соединил ее с «Историей Украйны и Украинских Козаков (Gesch. d. Ukraine u. d. ukrainischen Kosaken, wie auch d. Königr. Halitsch u. Wladimir. Halle. 1796.).» В одно время с ним издал и Гопе (И. А.), австрийский Училищный чиновник, небольшой учебник, под названием: «Древнейшая и новая история королевств Галицкого и Володомирского (Aelt. und neure Geschichte d. Königreichs Galizien u. Lodomirien. Wien. 1793.).» Но обе эти истории Червоной Руси не заслуживают, ни в каком отношении, имени истории, особливо последняя, сбор бессвязных данных, сшитых кое-как на живую нитку для известных целей правительства. Первая же, хотя и составлена по обдуманному чертежу, но без всякой исторической критики, с слепой верой в истинность своих источников, т. е., почти исключительно польских, всегда и всюду, с изумительным упорством и перекором истине старающихся, с XIV столетия по наши дни, провести любимую мысль своего народа, т. е., что Русь Западная и Южная ни в чем никогда не походит на Русь Северную и Восточную, беззаконно, по их понятиям, присвоившую себе это имя, и принадлежащую совершенно к другой ветви народов, между тем как первая, де, с ними — одно тело и дух, или лучше их благоприобретенное, и проч., и проч. От того они так и распорядились ею. В четыре столетия успели обратить эту землю Осмомыслов, Даниилов, и т. д., в землю холопов; древние боярские и вольные люди вытеснены, прогнаны или же принуждены переродиться постепенно в род противников, отчуждиться и веры, и народности, и языка, а простой народ даже и теперь, насильно и бессознательно, сделаться получленом другой Церкви. Но велика мать русская, несокрушима твердость сынов ее. Ядро и сущность каждого народа, так называемый простой народ, не имея возможности иначе действовать для сохранения родного, противопоставил всем посягательствам ни чем неколебимую стойкость русского в своем, свое русское упорство, подавшее даже повод к пословице: «Упартый як русин»; он уперся на своем, и отпер все нападения, приговоривая себе: «Тверда Русь усе перебуде.»
Картину этой чудной упругости и неимоверной выдержки, признака, и вместе залога, самостоятельности, вековечности и величия народного характера, представляет нам сочинитель предлежащей повести временных лет Червоной Руси, начертанной рукой критической и, главное, добросовестной, плод долгих и многосторонних изучений и соображений. Как бы желательно было, если б кто подарил нас такой же картиной и других двух сестер ее, Белой и Малой Руси, изобразил нам постепенное, полное движения и самой бурной деятельности, раскрытие той отдельной и своебразной жизни, какою они жили с татарского нашествия до хитрого соединения с Польшей на Люблинском съезде в третьей четверти XVI-го века, но изобразил, не как второстепенный элемент в, так называемом, Великом княжестве Литовском, а как первый и главный, без коего это последнее никогда бы не могло быть тем, чем он было: Литва была и есть народ малый, незначительный, не могший никогда, сам по себе, разыграть той блестящей и многознаменательной роли, какую разыграл в упомянутую пору. Он только дал во благовремение первой толчок, и указал первые шаги к новой жизни разрозненной и ослабленной до нельзя предыдущими усобицами Руси, слил ее воедино и закалил надолго и долго, а сам потом вскоре, как меньший во всем прочем, нисшел на вторую ступень, потерялся в необъятности образованного им целого. Это была, так молвить, точка тяготения, привлекшая к себе своей, относительно большей, плотностью и упругостью расслабленные от долговременных гражданских враждований и смертельного удара Монголов части соседственной Руси. Зло дробления и чересполосности до того усилилось, что даже мечь Азиятцев, низвергший все почти наши княженецкие столы, не образумил старейшин Русской земли, смотревших на это несчастие, как на временное, переходное, и по-прежнему продолжавших стряпати, по выражению летописца, свое княжеское местничество. Последнее намекает на глубокое вкоренение этого своеродного, славянского, Феодализма, в жизнь тогдашней Руси, от которого ничто не было в силах избавить ее, и которое, как все, истекающее из сущности народа, есть плод его своеобразного развития, долго еще и после свирепствовало и вредило единству нашему, именно в местничестве бояр, бывшем тем же самым по смыслу и на деле, чем соперничество удельных князей. И это тем естественнее, что лица, заспорившие о месте, были именно, большей частью, бояре-князья удельные, наследовавшие грех прадедов и применявшие его только к новому своему положению, отношению и значению. Так все явления в истории народов, вытекающие из природы их духа, плод их особой личности, всегда изумительно живущи, противятся всем бурям и погромам, и упорно стоят целые десятки веков, даже и тогда, когда все изменяется вокруг, во внешнем и внутреннем, самой народ принимает другой лик, начинает другую жизнь, они — все теже, как хамелеон меняют свою наружность, нимало ничего не теряя в сущности своей. Это составляет, так называемые, коренные грехи, недостатки, известного народа, от коих, как таких, он никогда не избавляется доброй волей, но всегда внешней, неминучей, необходимостью, насильственно, огнем и железом. В противном случае они рано, поздо — гроб народа.
Такой внешней, неминучей, необходимостью для Западной и Южной Руси была Литва, коея воинственные князья умели во время воспользоваться их слабостью, для расширения своей власти на развалинах могущества прежних своих повелителей, обессиленных до нельзя, как сказали мы, прежними усобицами и потерявших вконец последнюю свою энергию от удара Монголов. В этом вся тайна и разгадка образования Великого княжества Литовского, в котором столько же было литовского, сколько во всяком другом, одинакого с ним происхождения, на пр., в государствах, Французском, Булгарском, русском, в коих от народа-прибыша, с оружием ли в руках, или масличной ветвью, сильного своим единодушием, совокупившего разрозненные члены великого, но ослабленного чем бы то ни было, тела, в одно целое, остается, обыкновенно, одно лишь имя, а сам он, как малочисленный, естественно, мало-помалу, сливается с многочисленнейшими, принимает весь склад и лад их. литовские князья не избежали этой участи. Все они сделались вполне русскими по вере, нравам, обычаям, учреждениям, языку, даже самым родственным связям, женясь исключительно на русских княжнах. Отсюда, история Великого княжества Литовского есть просто история Руси Белой и Малой, иначе главных племен ее: Кривичей, Дреговичей, Северы, Полян, Бужан, Уличей и Тиверцев, а потому составляет такую же неотъемлемую часть истории нашей, как и история наших Северовосточных племен, другими словами, Великого княжества Московского, Великого господина Новагорода и Пскова. История собственной Литвы тут нет и быть не может, как народа, слишком малого и незначительного, и по той причине, ничего, кроме одного имени, не сообщившего из своей жизни соединенным им под один жезл; о ней можно и должно говорить только до Гедимина и при Гедимине, в период ее самостоятельного развития себя из себя же, при помощи собственных сил и средств. Без Руси Литва была бы и осталась навсегда бедным и незамеченным историей уголком земли; вся сила и известность ее — от Руси, без коей, как она, так равно и Польша, не в состоянии были управиться даже с прусскими Крестовиками, и коль скоро лишились ее, тотчас низошли на степень прежней незначительности. Это понимали и понимают очень хорошо лучшие головы того и другого народа, откуда и вечное усилие их воротить утраченное.
Сознавая такую важность истории Малой и Белой Руси в истории русского народа, ни коим образом не следует отделять ее от истории Руси Великой, как это делалось доселе и большей частью теперь, но составить из них такой же существенный член ее, как эта последняя. Разумеется, это потребует критического изучения судеб той и другой в наши, так сказать, Средние времена, потребует изложить историю Белой и Малой Руси под правлением князей литовского племени, самого ближайшего к славянам из всех других племен великой Индоевропейской семьи, не на слово, без всякого рассмотрения сказаний литовских и польских летописцев, но с строгой, неумытной, критикой, показать меру участия в истории прежнего Вел. княжества Литовского, самой Литвы и Руси, и не приписывать уже, после такого размежевания, того одному, что не его, а у другого не отнимать своего, но каждому воздать по делом. Тогда и Козачество Малой Руси перестанет казаться каким-то иероглифом, вдруг, как бы с неба, свалившимся в конце XV в., и не имевшим ничего общего с прежним порядком вещей, между тем как оно было самое законное и необходимое проявление всего предыдущего, детя Руси Киевской, от татар до смерти последнего истинного великого князя Литовского, Александра (отнюдь же не плод или следствие Варяжничества). Тогда мы не будем обходить больше в истории Южной Руси так торопливо этих двух с половиной столетий (с полов. XIII по конец XV-го), столько бесцветных и безжизненных ныне; напротив, они получат, в глазах наших, совсем иное значение. Это была и у нас, как и всюду, в целой Европе, пора переходная, от старого к новому: древнее мимо иде, новое бе; пора конечного гниения и разложения на свои первичные части старого, и брожения, зародыша и образования нового, постепенно возраставшего и зревшего до самого конца Средних веков, и с первыми годами Новых явившегося во всей своей юношеской красе и могуществе. В образовании этого, истинно славянского, рыцарства, вытекшего из глубины его тогдашней жизни, принимали также довольно деятельное участие Белая и Червоная Русь, что только в наши дни начинает открываться, и еще более откроется при дальнейшем знакомстве с историей обеих с означенной нами точки зрения. Начало, и начало прекрасное и совестливо-отчетливое, имеем мы теперь в предлежащем труде г. Зубрицкого, давшего нам случай высказать тут давнишние наши задушевные мысли об этом предмете. Не скроем, что такое сочувствие наше к его образу мыслей и обхождению с историей Руси, заставило нас более всего решиться передать его критико-исторические исследования на родной язык, и тем сделать их доступными и другим, из коих, может быть, некоторые захотят даже последовать его примеру и подарят нас, впоследствии, подобными же розысканиями об истории Белой и Малой Руси. Ведь примеры, говорят, заразительны?
Только после подобных предварительных историй, по крайней мере главнейших и существеннейших составных частей Русской земли, после историй Руси Великой, Малой, Белой, Черной, Червоной и Карпатской, можно будет надеяться, что рано, поздо, новой Карамзин составит нам новое бытописание, не одной какой-либо из них, хоть бы то самой объширной и значительной, но именно всей Руси, где каждой отведется должное место, по скольку она входит туда своей личностью и особностью. Такая история, конечно, умерит несколько безотчетное поклонение истории Западных народов, единственных, мол, действователей, покажет каждому, кто только нарочно не станет закрывать глаз своих, что и мы русские, взятые все вместе, жили своей, самостоятельной и самообразной, жизнью, тут ровной и плавной, там бугристой и кипучей, а там самой огненной и бурной, смотря по обстоятельствам, вызывавшим ту или другую сторону нашего народного характера, то или другое наше племя, что и у нас разыгрывалась, когда-то, не хуже иных, драма, со всеми ее излучинами, неровностями и шероховатостью, что и мы были деятели, только деятели по своему. А потому, нас нельзя мерять мерилом Запада, судить и рядить по случившемуся и случающемуся там, требовать и от нас того, что там есть и было доброго или худого, заставлять не только теперь, но даже и в прошедшем, плясать по чужой дудке и погудке, и, не находя сходного, или не в таком обилии, виде, и т. д., объявлять народом прозябающим, бессильным ко всему самобытному, и только из особенного человеколюбия осуждать на склады и зады азбучные. «Молоды, надо поучиться!» Так; но учень учню — розь; иной, как вол, сидит за указкой год и два, черепашьим шагом подвигается вперед; другой же не успел освоиться с буквами, глядишь — что твой дьяк! учеба, кажется, ему игрушкой, сама идет: и легко и весело! Но горе и человеку, и народу, если вздумают они остаться век в учнях, всю жизнь свою истратят на то, чтоб только набираться уму-разуму, готовиться, как бы получше и отчетливее зажить, и в те поры, когда сбираются блеснуть благоприобретенным, к изумлению своему видят, что дние их изочтены! Думы за горами, а смерть за плечами! Нет такие люди одно из двух: или тупы, или глупы, или же, как выражаются сербы, сувыше мудры. Можно и должно учиться, сколько угодно кому, даже всю жизнь свою; но что за расстояние между благородной жаждой любознания, условливаемой уже самой человеческой природой, стремлением каждого неделимого к совершенствованию, и школьной указкой, прекрасной и разумной в известное время и для известного возраста! Повторяем, век с книжкой за лавкой, значит век быть недорослем, отказываться от прав совершеннолетия, поднимать, по словам чешского витязя XIII-го века, самим на себя руки:
„Самим на себя вражду навлекать;“
добровольно склонять шею свою под иго; а добровольное иго — большой грех:
„Грех — по своей воле отдать шею в неволю“.
Всякое такое рабство, замечают старые чехи — мерзость перед Богом:
Мерзость перед Господом — неволя!
Вечный стыд и срам покроет тех, кои так низко о себе думают, так мало себя уважают и ценят, так вовсе не сознают собственного своего достоинства и назначения, будут ли то неделимые или даже целые народы. Нет,
„Устыдитесь, мужи, таких речей!“1
В заключение, должен заметить еще, в дополнение к сказанному уже выше, что первый период этого сочинения передан был мне Обществом уже в переводе для просмотрения и напечатания под моим надзором; но, с первых строк поверки с подлинником, оказалось необходимым решительно снова все перевести, что и сделано мною; а потому ответственность за перевод как этого, так равно и второго периода, во всем падает единственно на меня одного. Окончание второго периода, т. е., время от смерти Казимира IV-го до Унии (1492—1596 = 104 г.), равно и все последующее, как слышно, исключительно занимает теперь критика-историка судеб нашей Червоной Руси, столько существенной и важной в общей истории целого и нераздельного русского народа. Судя по сделанному, можем ожидать от его острого и неумытного пера прояснения многого и многого, особливо любопытен должен быть период от начала введения Унии до окончательного ее утверждения (1596—1707 г.). Общество сочтет своей особенной обязанностью тотчас сделать всем доступным окончание этого необходимого произведения для каждого, кому дорого и нужно знать дни прошедшие и лета вечьная своего народа, как скоро оно может распологать им по своему усмотрению.
Для скорейшего и удобнейшего ознакомления с предлогаемым сочинением, присоединяю здесь подробный обзор всего важнейшего, заключающегося в нем. Подобные обзоры чрезвычайно облегчают нам употребление такого рода произведений, представляя вдруг уму нашему целое, в его стройном и сомкнутом виде, и с пользой заменяют, так называемые, Указатели, обыкновенно прилогаемые в конце сочинения.
Переводчик.
Мая 19-го, 1845.
Москва.
Примечания
Смотр. народную чешскую Думу: «O velikich boiech křest'an s Tatari», иначе «Jaroslav,» помещенную в Краледворской рукописи, найденной и изданной известным Вячеславом Ганкой. Прага, 1843 Изд. 4.
К тексту