Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Бюллетень истории пограничья № 4. Лист 62, с. 61

Журнал историков польско-литовско-белорусского пограничья, 2003: русско-прусские планы 1811 года, земельная реформа в Литве, уничтожение деревни Конюхи в 1944 году, Реформация и русская знать ВКЛ, дневник Михала Ромера 1920 года, рецензии и научная хроника.

Бюллетень истории пограничья № 4, 2003: лист 62 из 148

С. 61

Оригинал издания

zborów, protokoły obrad dystryktowych, akty funduszowe, listy, testamenty, wykazy kolekt. Sięgnęłam też do ksiąg metrykalnych zborów ewangelicko-reformowanych z terenu WKL.

Zasadniczy problem stanowiło wyodrębnienie przedmiotu badań, czyli interesującej mnie grupy magnatów i szlachty ruskiej. Przyjęłam, że będą to ci przedstawiciele szeroko rozumianego stanu szlacheckiego, którzy bezpośrednio przed przyjęciem jednej z konfesji reformacyjnych należeli do Kościoła prawosławnego. Dlatego w tym gronie znaleźli się etniczni Rusini oraz zrutenizowani Litwini, których rutenizacja kulturalna dokonała się w poprzednich stuleciach na skutek mariaży z Rusinkami i przyjęcia prawosławia. (Najwymowniejszy przykład stanowić będą w tym przypadku – w gronie magnaterii – tacy potomkowie Giedymina, jak kniaziowie Słuccy).

W pracy zdecydowałam się na użycie terminu „magnateria”. W związku z tym, że nie wypracowano dotąd jednoznacznej, przyjętej przez ogół historyków definicji tej warstwy społecznej, uznałam – mając świadomość dyskusyjności takiego podejścia – że będą to ci przedstawiciele panów i kniaziów, którzy zajmowali urzędy o charakterze senatorskim i w analizowanym momencie stanowili elitę polityczną WKL. Jednak, nie ignorując niewątpliwego prestiżu oraz pozycji ekonomicznej, potencjalne związki z reformacją badano także w odniesieniu do wspomnianych kniaziów Słuckich, a także Hołowczyńskich i pańskiego rodu Chreptowiczów. Z powodu istotnych różnic w faktycznym położeniu materialnym, społecznym, czy też pod względem znaczenia politycznego i prestiżu z jednej strony magnatów, a z drugiej – szlachty, każdą z grup omawiałam osobno. Ponadto w gronie magnaterii wyróżniłam grupę kniaziów oraz panów.

Wyodrębnienie przedmiotu badań jako względnej całości okazało się realne tylko w przypadku elity politycznej. Obok wyników własnej kwerendy i badań, znacznie ułatwiły to wcześniejsze ustalenia m.in. Józefa Wolffa, Eugeniusza Barwińskiego, Henryka Merczynga, Włodzimierza Dworzaczka, Henryka Lulewicza, Jerzego Suchockiego, Andrzeja Rachuby, czy też szereg, w ostatnich latach bardzo szczegółowo opracowywanych, biogramów w Polskim Słowniku Biograficznym (np. Sapiehów). Jednak trzeba podkreślić, że w trakcie analizy konfesji konkretnych osób lub rodów, wyznawanej przed pojawieniem się reformacji (w pracy określonej jako wyznanie wyjściowe), pojawiały się spore trudności i nie zawsze udało się z całą pewnością zaliczyć daną osobę, czy ród, do grona wyznawców prawosławia bądź katolicyzmu. Podobnie, nie we wszystkich przypadkach, w których istniały ku temu przesłanki, udało się ostatecznie stwierdzić pewny związek z protestantyzmem. Badania komplikowała mobilność konfesyjna oraz fakt, że w obrębie jednej rodziny spotkać można było przedstawicieli kilku wyznań.

Ostatecznie ustaliłam, że 14 rodów kniaziowskich oraz 15 (ze Strawińskimi, co do których nie uzyskałam pewnych informacji o konfesji „wyjściowej” – 16) pańskich, których członkowie zajmowali najwyższe urzędy w drugiej połowie XVI w., przed napływem ideologii protestanckiej wyznawało „religię grecką”.

Spośród owych 14 rodzin kniaziowskich (Ostrogskich, Słuckich, Zasławskich i Mścisławskich, Wiśniowieckich, Zbarazskich, Sanguszków, Prońskich, Hołowczyńskich, Czartoryskich, Koreckich, Połubińskich, Sołomereckich i Kapustów), kontakt choćby przejściowy z reformacją mieli przedstawiciele 5 rodów (Wiśniowieckich,

Перевод на русский

зборов, протоколы окружных (дистриктовых) собраний, фундушевые акты, письма, завещания, перечни сборов. Я обращалась также к метрическим книгам евангелическо-реформатских зборов с территории ВКЛ.

Принципиальной проблемой стало выделение предмета исследования, то есть интересующей меня группы русских магнатов и шляхты. Я исходила из того, что это будут те представители широко понимаемого шляхетского сословия, которые непосредственно перед принятием одного из реформационных исповеданий принадлежали к православной церкви. Поэтому в этот круг вошли этнические русины, а также рутенизированные литовцы, культурная рутенизация которых совершилась в предшествующие столетия вследствие браков с русинками и принятия православия. (Самым красноречивым примером в данном случае будут – в кругу магнатов – такие потомки Гедимина, как князья Слуцкие).

В работе я решила использовать термин «магнатерия». Поскольку до сих пор не выработано однозначного, принятого всеми историками определения этого общественного слоя, я сочла – сознавая дискуссионность такого подхода, – что это будут те представители панов и князей, которые занимали должности сенаторского характера и в рассматриваемый момент составляли политическую элиту ВКЛ. Однако, не игнорируя несомненного престижа и экономического положения, потенциальные связи с Реформацией исследовались также применительно к упомянутым князьям Слуцким, а также Головчинским и панскому роду Хрептовичей. Ввиду существенных различий в фактическом материальном и общественном положении, а также в политическом значении и престиже магнатов, с одной стороны, и шляхты – с другой, каждую из групп я рассматривала отдельно. Кроме того, в кругу магнатов я выделила группу князей и группу панов.

Выделение предмета исследования как относительного целого оказалось осуществимым лишь в случае политической элиты. Наряду с результатами собственных разысканий и исследований это значительно облегчили более ранние выводы, в частности, Юзефа Вольфа, Евгениуша Барвинского, Хенрика Мерчинга, Влодзимежа Дворачека, Хенрика Люлевича, Ежи Сухоцкого, Анджея Рахубы, а также ряд весьма детально разработанных в последние годы биограмм в «Польском биографическом словаре» (Polski Słownik Biograficzny) (например, Сапег). Однако следует подчеркнуть, что при анализе конфессии конкретных лиц или родов, исповедуемой до появления Реформации (в работе она определяется как исходное исповедание), возникали немалые трудности, и не всегда удавалось с полной уверенностью отнести данное лицо или род к числу приверженцев православия либо католицизма. Точно так же не во всех случаях, когда для этого имелись предпосылки, удалось окончательно установить достоверную связь с протестантизмом. Исследование осложняла конфессиональная мобильность, а также то обстоятельство, что в пределах одной семьи можно было встретить представителей нескольких исповеданий.

В итоге я установила, что 14 княжеских родов и 15 (вместе со Стравинскими, о которых мне не удалось получить достоверных сведений об «исходной» конфессии, – 16) панских родов, члены которых занимали высшие должности во второй половине XVI в., до проникновения протестантской идеологии исповедовали «греческую веру».

Из этих 14 княжеских семей (Острожских, Слуцких, Заславских и Мстиславских, Вишневецких, Збаражских, Сангушек, Пронских, Головчинских, Чарторыйских, Корецких, Полубинских, Соломерецких и Капуст) контакт с Реформацией, хотя бы временный, имели представители 5 родов (Вишневецких,