I. Население, хозяйство и княжеская власть: современная орфография
Заселение края и дунайская прародина, земледелие, промыслы и торговля с Востоком, челядь, закупы и холопы, полоцкое вече, Всеслав Брячиславич и Немига 1067 года, Глеб Минский и невольничий рынок в Друцке. С. 312-323. Текст с современной орфографией.
Когда историк пытается определить первоначальный момент заселения известным народом данной территории, он всегда наталкивается при этом на следы существования здесь другого, совершенно неизвестного прежде народа. Так, ни в одной части света мы не можем указать места, где бы не существовало следов человеческой культуры еще задолго до наступления исторического периода. Натуралист Э. Геккель относит существование человека на земле за 300.000 лет до нашей эры1. Неудивительно, что ту или другую человеческую культуру мы находим везде, хотя и не можем определить момента её появления. В северо-западном крае, именно в западно-двинском и приднепровском районе мы находим следы существования человека еще за несколько тысячелетий до Р. Хр. Проф. Варшавского университета г. Карский открыл следы существования человека в Витебской губернии в неолитическую эпоху; есть известия о нахождении свайных построек в Припятских болотах и у истоков р. Березины2. В урочище Городщизне, в городе Могилеве губернском, г. Романовым был найден скелет человека каменного века палеолитического периода с массою кремневых орудий, пережжённых костей, черепков и пр. Аналогичные орудия палеолитического периода были найдены в курганах в м. Жлобине и Быховском уезде, по форме совершенно тождественные с находимыми в прибалтийском крае. Но только за 500 лет до нашей эры по нижнему течению Днепра были найдены следы существования земледельческого населения. Это скифы-земледельцы, по своему облику и одежде совершенно схожие с нашими крестьянами. Отсюда с плугом, сохой и топором они должны были расселиться дальше на север и северо-восток3. История застает славян на берегах Западной Двины, именно авангард их, в III веке нашей эры. Карпаты и берега Дуная были общеславянским гнездом, из которого славяне разошлись в разные стороны. Отсюда переселенческая волна медленно продолжала двигаться в приднепровский и западно-двинский край и окончательно остановилась на берегах верхнего течения рек Днепра и Западной Двины не ранее конца VI века; отдельная ветвь их, радимичи, пришли сюда гораздо позднее и поселились за неимением места на правой стороне Днепра к востоку за Днепр, по реке Сожи. Славяне застали здесь уже искони веков живших литовцев, а до них разные угро-финские племена4.
Теперешние белорусы родственны сербам и хорватам, с которыми они когда-то „вместе и в сожительстве прошли одну полосу доисторического развития“5. Будучи насильственно вытеснены из плодородных местностей с теплым климатом на север, в малогостеприимную страну, лежащую в области дерново-подзолистых почв, славяне долго не могли забыть своей прародины. Они часто воспевают прелести той отдаленной жизни в своих песнях. Масса географических названий совершенно аналогичны названиям местностей Дакии и Мизии, откуда они первоначально вышли. Когда-то река Сожь называлась Дунаем, а её приток — Беседь и сейчас называется Задункой; в Быховском уезде существует река Дунаец; сама река Дунай в белорусских песнях вспоминается с священным уважением; Дунай величают широким, седым, тихим, старым и пр. И сейчас у сербов и болгар Дунай называется тихим. Чем тяжелее, непригляднее была последующая жизнь белоруса, тем трогательнее его воспоминания о прародине. „Идитя на Дунай умывайтяся6, Шоукой хустой утирайтяся“, поется в одной песне; „Идет Спас с виноградом“, поется в другой, — это воспоминание о прародине, где в изобилии рос виноград. „Надень сукню саятовую, подпояши пояс золочаны, надень шапку парловую...“. Соя или сая, — это тонкая шелковая итальянская материя; парловая шапка или мурманка на прародине убиралась жемчугом. Если в песне поется, что „шло войско все ж девоцькое“, то эта девичья толпа представляется войском с знаменами, как у сербов.
Воспоминания о прародине получают особенное значение у белорусов, когда они связываются с погребальными обычаями, в которых выражаются черты их прежнего быта. Культ предков неизменно сохранялся по традиции в бытовых пережитках белорусов. Береста, как известно, надолго предохраняет предмет от гниения, если ею обернуть его. Берестой обертывали славяне прах покойников на прародине. В целом ряде курганов покойники у кривичей обертывались в бересту. Этот обычай удерживался у них и в христианское время, хотя были у них случаи и трупосожжения. Охране подлежали и могилы покойников. Нередко они обводили могилы канавками, а самые могилы обкладывали камнями; местами они насыпали курганы в виде валов до 10 сажен длины; такие именно могилы или курганы встречаются при истоках реки Волги. По берегам притоков Западной Двины в большом количестве встречаются могилы с каменными гробницами или обложенные камнями. У радимичей над трупом делались деревянные сооружения. В курганах их по берегам реки Сожи находили бронзовые статуэтки скифов.
Население расселилось деревнями по берегам рек, где оно ловило рыбу и добывало особого рода съедобную раковину — unio pictorum7; на берегах же рек оно во множестве находило кремень для каменных орудий. По словам летописи, радимичи и вятичи жили зверинским образом и „ядяху вся нечисто“. Из чего состояла эта нечистая пища, можно понять из слов летописца: „ядуще мертвечину и всю нечистоту, хомеки и сосулы“. Но уже с начала IX века приднепровские славяне занимались земледелием. О радимичах говорится, что они еще в VIII веке платили дань хозарам от плуга. Плуг тогда встречался чаще, нежели соха, так как девственная дернистая почва требовала более прочного орудия для разрыхления. Кроме пшеницы, ржи, ячменя возделывались лён и конопля; последняя высевалась еще в период жизни славян на Дунае8. Скифы на Днепре обрабатывали коноплю, очищали и окуривались её семенем для опьянения, вследствие чего конопляное семя первоначально и носило название скифского курева9, „столь сильного, что каждый присутствовавший непременно потеет“. Ткацкому ремеслу белорусы научились уже позднее, именно в XII веке, когда оно, например, в Торопецкой области имело кустарный характер. Женщины-кустари занимались тогда гирным тканьем, производством скатертей, плетеньем кружев, тканьем полотенец, полавочников и пр.10.
Само собой разумеется, земледельческая промышленность не могла дать населению достаточных средств существования; она только прокармливала его, но не обогащала. Последнему могли содействовать внеземледельческие промыслы и торговля. Население повсеместно занималось бортничеством и бобровым промыслом.
Вместе с земледелием должно было развиться и скотоводство. Скот первоначально приобретался от печенегов и затем от половцев, причём разводился не только убойный, но и для кож. Наконец, обилие в лесах пушных зверей — куниц, лисиц, соболей и других дало начало развитию мехового промысла, продукты которого в большом количестве сбывались восточным народам11. В VIII столетии приднепровские славяне завязали торговлю с хозарским и арабским востоком, на что указывают во множестве находимые по берегам Днепра и Западной Двины арабские, африканские, испанские, греческие, сиракузские (в Сицилии), омейядские и абассидские монеты VII века12. Особенно замечательны находки арабских монет в Витебской губ. и гор. Гомеле (Могилевской губ.). В 30 верстах от Витебска найдено было 100 фунтов серебряных куфических диргем, целыми и резаными на куски, половины, трети, четверти; аналогичные монеты во множестве были найдены в Гомеле, именно саманидские монеты (896 г.).
Развитие торговли вызвало появление торговых городов: Киева, Переяславля, Смоленска, Новгорода и Полоцка. Полоцк, упоминаемый в летописях в 862 году, лежал на торговом пути, соединявшем восточную Европу с западной, и на прямом пути из Новгорода в Киев, поэтому рано стал известен скандинавам, которые называли его Paltleskja. В X веке он сделался столицею Полоцкого княжества, был средоточием торговой деятельности белорусского населения, позднее, именно в начале XIII века, в Полоцке была построена рижскими немцами католическая церковь, в свою очередь и в Риге существовала целая улица, населенная полочанами, которые имели там свою церковь св. Николая.
Благодаря внешней торговле, „в натурально хозяйственные отношения с XI века проник сильною струей капитал, сосредоточившийся в немногих руках“13. Капитал дал возможность занять и надлежащим образом эксплуатировать обширные земли. Именно внешняя торговля создала новые формы, прежде на Руси неведомые: землевладение княжеское, боярское и монастырское. Население теперь расчленилось на отдельные пласты по своему экономическому положению, причём верхние слои обратили массы в подневольных рабов. В летописях очень часто говорится не только о земельных владениях князей, но и членов их семьи. В 1128 г. по житию св. Евфросинии Полоцкой у ней было около Полоцка княжеское село „с челядью“; у жены Минского князя Глеба упоминаются 5 сел „с челядью“. У дружины княжеской („княжих мужей“) были тоже села с челядью. В княжеских селах число челяди достигало иногда до 700 человек. Князь Роман Галицкий пленных литовцев заставлял расчищать лес под пашню, „запрягше копати коренья на новых местах“. И княжеские и боярские земли обрабатывались рабами и ролейными закупами, т. е. людьми, которым богатые ссужали живой и мертвый инвентарь и даже деньги, с обязательством отрабатывать долг с процентами. Неуплатившие долга крестьяне становились холопами заимодавца; иногда они сами закладывались на целую жизнь; закуп делался холопом и в том случае, если он, не выполнив условий, бежал от заимодавца. Господин мог бить закупа или наймита за вину14.
В начале XII века людей тяглых, т. е. крестьян, сидящих на общинных землях, было сравнительно немного, да и те, часто подвергаясь разорению вследствие частых войн и селясь на частновладельческих землях, нередко превращались из свободных людей в закупов. Но были еще закупы не ролейные, которые жили при доме господина, как должники, и отрабатывали долг личными услугами. Это явление не чуждо было и немецкому праву: в Риге, например, должник сам отдавался кредитору в залог и работал на него15. Таким образом производительные земледельческие классы населения в древней Руси были рабами. Привольная жизнь общественных вершин в Полоцком княжестве держалась на юридическом принижении масс простого народа16. Полочане удивительным образом сумели гарантировать свое юридическое положение от княжеских притязаний путем формальных договоров с князьями. Община нуждалась в князе как военачальнике, как главнокомандующем над полоцкими войсками. Власть князя была поставлена здесь в исключительные условия. Здесь не существовало посадников и тысяцких, как в Новгороде, а были подвойские и старосты, которые исполняли больше волю веча, нежели князя. Мы видим здесь, что полоцкие князья вступают в непосредственные сношения с вечом и заключают с ним союзы, признавая таким образом полную законность и юридическую правоспособность веча. И в то время, как другие князья, например в Новгороде, Смоленске, Киеве назывались великими князьями, иногда носили титул „господина“, „отца“, „царя“ и т. п., в Полоцком княжестве он просто назывался князем, „княже наш“. Вся его деятельность происходила под строгим контролем общины, а её орган — вече, всегда мог вмешаться в его деятельность. Управление, суд, внешние политические и торговые сношения, законодательство ведались вечевыми собраниями. Чтобы не давать князю возможности влиять непосредственно на деятельность полоцкого веча, полочане отвели ему местожительство не в самом Полоцке, а в селе Бельчице, отстоящем от Полоцка в 2 верстах, где он жил со своею дружиною и откуда являлся в столицу на совет по приглашению полочан. Князья в полной силе могли строить церкви, основывать монастыри, назначать тиуна, пристава, обязанность которого заключалась в том, чтобы, будучи приставленным к иностранным купцам, сопровождать их для безопасности в поездках для торговли по Полоцкой земле17.
Веча собирались под открытым небом — на торговых площадях, но они могли собираться и вне городских стен и даже во время походов. Обычное право древней Руси не выработало определенного порядка созыва вечевых собраний, вследствие чего вече могла собрать и целая партия, и отдельное влиятельное лицо, и князь. Дела решались на вече таким большинством, которое подавляло и заставляло молчать не согласное с мнением меньшинство, которое принуждено было даже покидать город. Нередко вече представляло собой всеобщее побоище, так как дела решались не силой убеждения, но силой кулаков, неожиданностью нападения.
Из того, что княжеская власть подчинялась в Полоцком княжестве веяниям вечевых собраний и потому общественный строй мог свободно развиваться, нельзя заключать, что будто все классы населения могли свободно проявлять свою волю в общественных делах.
Личный состав вечевых собраний ограничивался почти исключительно имущими классами, за которыми всегда стояли зависимые от них экономически люди. Челядь, рабы и холопы не принимали в них участия, а играли подчиненную роль в качестве подсобников той или другой партии, или даже влиятельной личности — кулаками, криком и пр. Даже из „малых“ людей могли присутствовать на вече только домохозяева, представители семьи, хотя бы в семье домохозяина жили его женатые сыновья. Это было общим правилом. Это был, действительно, аристократический политический строй, аналогичный вечевому строю в Великом Новгороде.
Полочане часто выгоняли своих князей, иногда даже целой толпой. В 1132 г. вече решило избавиться от власти Мономаховичей и само изгнало из Полоцка Святополка. В 1151 г. полочане „яша“ своего князя Рогвольда Борисовича, разграбили его имущество, а самого отвезли узником в г. Минск, пригород Полоцка. В Минске он был подвергнут строгому заключению: „ту и держиша у велице нужи“, говорит летописец. Было общим правилом, что князь, потерпевший в военном походе неудачу, уже не решался воротиться в Полоцк18. Князья постоянно ссорились с полочанами, и не было ни одного князя, который бы подряд княжил в Полоцке в течение нескольких лет, ни разу не будучи изгнан. Один только князь надолго остался в памяти полочан, как сильный и могущественный князь, которому Полоцкая земля обязана объединением и укреплением Полоцкого княжества. Это был знаменитый князь Всеслав Брячиславич, прокняживший в Полоцке 57 лет и воспетый в Слове о Полку Игореве, как князь Чародей. При нем в состав Полоцкого княжества входили 22 города. Города: Минск, Витебск, Рша (= Орша), Друцк, Лукомль считались пригородами Полоцка, и полоцкие колонии тянулись вплоть до берегов Балтийского моря. По летописи, Всеслав родился от волхвования и почти с самого детства всегда носил на голове повязку, так как „на голове было язвено“. Это просто была свойственная белорусам болезнь колтун, вследствие чего он и был почти всегда раздражителен и, по словам летописи, „не милостив на кровопролитие“.
Всеслав задумал построить в Полоцке каменный Софийский кафедральный собор. Постройка должна была обойтись очень дорого, так как кирпич и известь приходилось вывозить по реке Западной Двине из Лифляндии19; все же прочие церковные принадлежности — сосуды, паникадило, колокола — надо было доставать из Греции, из Византии. Недолго думая, Всеслав стремительно напал со своей дружиной в 1066 г. на Новгород, разорил и сжег его до Неревского конца, а затем ограбил кафедральный Софийский собор: снял с колокольни колокола, забрал в церкви церковные сосуды и паникадило и с массой пленных мужчин и женщин ускакал в свой Полоцк, где и украсил свой собор ограбленными колоколами, паникадилом и сосудами. „О, велика бяше беда в час тый!“ восклицает летописец20. Впрочем такая грабительская политика полоцкого князя не составляла исключительного явления, — она совершенно согласовалась с общими нравами того времени и была свойственна и другим русским князьям. Но в данный момент такое наглое грабительство Всеслава возмутило Ярославичей: князья Изяслав, Святослав и Всеволод собрали многочисленную рать и зимой в жестокие морозы пошли на Всеслава. Они пришли к Минску, жители которого затворились в крепости. „Братья взяли Минск, мужчин изрубили, жен и детей отдали в плен ратникам“ и пошли к реке Немизе, где встретили Всеслава в начале марта 1067 г.; несмотря на сильный снег, произошла жестокая сеча, в которой с обеих сторон истреблена была масса народу21. Певец Слова о полку Игореве вспоминает об этой сече: „На Немизе снопы стелют головами, молотят чепи харулужными, на тоце живот кладут, веют душу от теле... Немизе кровави брезе... посеяни костьми русских сынов...“ Всеслав был разбит и бежал в г. Оршу, где заперся в крепости. Орша была укреплена с трех сторон острым частоколом, а с четвертой граничила рекой Днепром. Обезсиленные противники не посмели, однако, осаждать город и простояли в нерешительности по ту сторону Днепра в течение четырех месяцев. В эти четыре месяца они придумали одно испытанное средство — взять Всеслава обманом. Они хитростью заманили его к себе в шатер для переговоров о мире, причём для вящего уверения его в своей честности поклялись честным крестом, что не сделают ему никакого зла22. Всеслав поверил Ярославичам, сел в лодку с двумя своими сыновьями и переправился на другой берег Днепра. Изяслав, однако, не сдержал своего слова и увез Всеслава в Киев пленником. Там он посадил его в „поруб“. Мы не будем передавать в деталях всех перипетий этой княжеской драмы, но скажем только, что Всеслав, освобожденный из тюрьмы киевским вечем и провозглашенный затем тем же вечем киевским князем, через 7 месяцев после этого тайно ночью бежал в свой Полоцк.
Впоследствии, именно в 1070 году Всеслав постарался отомстить киевскому князю за свое унижение тем, что разорил и сжег союзный киевскому князю г. Смоленск.
В 1071 г. Владимир Мономах, соединившись с черниговцами и наемными половцами, „изъехаша город Минск и неоставиша у него ни челядина, ни скотины“, похваляясь еще при этом, что „Бог ны поможе“23. Все было перебито, уничтожено этим „добрым“ князем. Всеслав умер в 1101 году, оставив после себя 6 сыновей. После Всеслава Полоцкое княжество распалось на несколько почти независимых уделов с особыми удельными городами, каковы: Витебск, Минск, Друцк, Лукомль, Орша и др. Все удельные князья были родственны между собой и удельная между ними рознь только усиливала народные тягости. Удельные князья обзавелись собственными селами с челядью и холопами. Первым делом князей было, вступив в княжество соперника-родича, пожечь его села и забрать или истребить его жизнь, т. е. хлеб, скот, челядь... Междукняжеская политика в Полоцке за весь до-литовский период может быть охарактеризована, как политика эгоизма. Первая забота князя, по мнению В. И. Сергеевича, состояла „в увеличении собственных владений, и все приносилось в жертву: земский мир, узы родства и пр.“. Некоторые из удельных городов Полоцкого княжества сплошь были заселены рабами, напр. Минск24. Друцк (ныне село на р. Друти с 300 жителями) представлял собой главный невольничий рынок. Из сыновей Всеслава особенно недобрую память оставил по себе Глеб Всеславич Минский, который своей беззастенчивой жестокостью сумел настолько парализовать силу веча, что мог безнаказанно проявлять свои рабовладельческие инстинкты. „Деревни и волости дымились под его набегами. Он продавал крестьян в рабство в дальние страны и даже за море, говорит один историк Белоруссии, — или же селил в пустынных окрестностях реки Березины. Глеб до того приучил своих бояр к этому изуверному промыслу, что они сделались истыми торговцами невольников. Владения его пустели: народ бежал в соседние земли и в особенности в Литву“. По словам Турчиновича, Владимир Мономах усовещивал Глеба, грозил, заставил даже киевского митрополита предать Глеба анафеме25. Глеб не щадил от набегов владения и киевского князя. На совещании Мономаха в 1116 году с черниговскими князьями Давидом и Ольговичами, а также с своим сыном Ярополком, переяславским князем, было решено идти на Глеба войной, которая имела последствием совершенное разорение городов Вячеславля, Орши и Копыса и истребление их жителей, а самого Глеба Ярополк разбил на голову на реке Березине и взял в плен. Центральный невольничий рынок Минского княжества Друцк Ярополк сжег, а жителей его переселил на лодках по Днепру в свое Переяславское княжество, построив для них новый город при впадении реки Сулы в Днепр — Желди26. Самого Глеба отвезли пленником в Киев, где он и умер в 1119 году. Глеб оставил после себя значительное денежное состояние. Киево-Печерской лавре и он и его жена пожертвовали по 100 гривен серебра каждый и по 50 фунтов золота; кроме того последняя завещала туда же 5 сел с челядью27. Разоренный и сожженный Друцк через 40 лет снова был заселен так же густо, как и до сожжения, что доказывается тем, что в 1158 году дручане, встречая князя Рогвольда Борисовича, выехали к нему навстречу из Друцка более, чем на 300 ладьях. Следы земляного вала и глубокого рва и сейчас еще сохранились на острове озера, через которое протекает река Друть. Здесь же находится самое большое в Белоруссии городище.
Вследствие частых ссор и междоусобных войн из-за земельных владений киевских князей с полоцкими между ними образовались антагонистические отношения. Неудивительно, что киевские князья охотнее шли войной на Полоцкое княжество, чем на диких кочевников — половцев. В 1127 году киевский князь Мстислав, сын Мономаха, пригласил полоцкого князя Давида Глебовича в поход на половцев. Тот ответил ему грубым отказом: „Ты с Боняком шелудяком здравствуйте оба и управляйтесь сами, а мы имеем дома что делать“28. Покончив так или иначе с половцами, Мстислав упросил переяславского и черниговского князей идти в поход на Полоцкую землю; дело однако до этого не дошло. В 1129 году киевский князь сумел заставить полочан выдать ему всех полоцких князей: Давида Глебовича с сыновьями — Ростиславом и Святославом и двумя Рогвольдовичами — Василием и Иваном с их женами, детьми и слугами, и всех их отправил на трех ладьях пленниками в Стамбул (Константинополь) к византийскому императору, родственнику Мстислава, а Полоцкое княжество передал своему сыну Изяславу, которого, впрочем, через три года полочане выгнали. Византийский император принял к себе на службу всех пятерых князей, „дал им содержание и послал их в войско сражаться с сарацинами“29. Только через 10 лет, именно в 1140 году, двое из полоцких князей вернулись на свою родину; участь остальных неизвестна.
Примечания
1. Der Kampf um den Entwickelungs-Gedanken, 1905, S. 95.
2. Карский, Белорусы, I, 1903 г., 33.
3. И. Забелин, История русской жизни, I, 530.
4. Первольф, Варяги — Русь и балтийские славяне (в Журн. Мин. Нар. Пр. 1877, кн. 7).
5. Безсонов, Белорусские песни 1871, LXVII.
6. Безсонов, Белорусские песни, стр. 5–10.
7. В. Е. Данилович, Очерк истории Полоцкой земли до конца XIV в., 41.
8. В. Ген, Культурные растения и домашние животные, 1872 г., 69.
9. Ibid., 96.
10. См. мою статью в „Историч. Обозр.“, т. VII: „Очерк промышл. и торг. в Смоленском княжестве“, 100.
11. Что в древности в Белоруссии водилось много куниц и соболей, на это указывается в белорусских песнях.
12. Турчинович, Очерк Белоруссии, 1855 г., прим. 72.
13. Н. Рожков, Обзор русской ист. с социологич. точки зрения („Мир Божий“ 1903 г., кн. 3).
14. Соловьев, Ист. Рос. изд. 1857 г., т. 1, 255.
15. Dr. Bunge, Der Stadt Riga im dreizehnten und vierzehnten Jahrhundert, 1878. S. 359.
16. Ключевский, Курс русск. ист., I, 338.
17. Данилович, 209.
18. И. Беляев, Оч. ист. Полоцкой земли, 308. — Ипат. лет., 91.
19. Турчинович, 50.
20. Новгород. лет., 197.
21. Соловьев, II, 15.
22. Беляев, Очерк ист. северо-зап. края, 1867 г., 22.
23. Н. Барсов, Материалы для истор.-геогр. словаря, 131.
24. Коялович, Чтения по истории Зап. России, нов. изд. 1884, 63.
25. Очерки Белоруссии, 37.
26. Теперь местечко Жовнин на реке Суле, неподалеку от впадения её в Днепр, в Золотоношском уезде Полтавской губ. См. Соловьева, II, прим. 159.
27. Ипатьевская, 82. Данилович, 16.
28. Татищев, II, 240.
29. Соловьев, II, прим. 188.