§ 4. Литовская Летопись Быховца (или вторая Летопись Стрийковского).

Один из новейших Писателей древней Истории Литовского народа, Федор Нарбут, имеет под рукою Литовскую Летопись, переведенную с Русского на Польский язык. Такое заглавие выставлено на рукописи в позднейшее время. Г. Нарбут не говорит, называет ли он ее Летописью Быховца по имени владельца, или по имени Сочинителя. Сведения, которые он нам сообщает о ней (прим. 35), не довольно обстоятельно критически исследованы, и сверх того искажены неудачными догадками. Из его описания трудно вывести решительное заключение о её древности и о правдолюбии Сочинителя, о образе описания событий и изложения происшествий, о беспристрастии и полноте описаний, о сохранении хронологического порядка событий, или сбивчивости этих, о верности описываемых событий, или представлении их в ложном виде с пристрастным привлечением обстоятельств.

Все ли сам писал Автор Летописи, или списывал он предшественников, или продолжал их только? Вот что о ней говорит Г. Нарбут: «Эта рукопись―порядочной величины, в четвертую долю листа, из 20 листов состоящая, писанная Польским письмом (т. е. Латинскими буквами) XVII столетия, мелко, ровно и сжато, очень чисто, на старой бумаге, без всякого внутри повреждения и хорошо сохранившаяся. Небрежный переписчик делает ошибки, не соблюдает знаков препинания, и не оканчивает своего труда. С начала один или два листа оторваны, ибо начинается так: «byli u tom meste, baczeczy tak welikuju silu ludej jeho, byli ohorneny strachom welikim y rozbehlisia z mesta, a nekotorye pobehli do rybolowow swoich y tam sia poczali budowat' na ostrowe, to sie nazwała Wenecya?» После того, тотчас говорит о Палемоне, который, «находясь при основании Венеции, (?) не известно в какое время, с 500 Римских Рыцарей и с известным Астрономом, приплыл в Литву. Рукопись прерывается при Короле (Польскомь) Александре, или при описании случившегося в его царствование нашествия Татар, о котором говорит: «Tatarove ze kotorye ne byli u bitwie, a chodyli ieszcze po zahonom y ne wedaju czy o tom prychodili z pohonom do .....». Этим оканчивает (как видно) переписчик: ибо Автор обещал во многих местах занимательные подробности из царствований Александра и Сигизмунда I. Русское наречие принадлежит к употребляемому в Южной Литве, около Пинска. Начиная со времени смерти Гедимина, Автор пользовался Летописью, изданною Даниловичем, однако заметно, что он более его знаком с Литовскими событиями. Копия с этой Летописи, почти без всякого изменения служила «основанием Стрийковскому при составлении Литовской Истории. Он неоднократно упоминает о ней под именем Русской Летописи, иногда же приводит из неё выписки. Из его сочинения можно убедиться с достоверностию, что он не видал лучшей и лучше сохранившейся копии, и даже не сумел сделать себе понятия о её составе.

Что же касается внутреннего достоинства, то оно не может быть оценяемо (т. е. оно превосходно). Подлинник составлен из трех отдельных Летописей. Первая прерывается смертию Мендога и заключает в себе места отличные! Способ изложения и подробность описаний оригинальные!!» Эту именно часть Г. Нарбут считает писанною не Русским, а туземным (Литовским) наречием, готическими рунами, на дощечках, сложенных на подобие книги (?) и хранимых в сокровищницах храмов, которые частию были разбросаны, частию повреждены, а в последствии приведены в порядок с переводом на Русский язык (?).

«Вторая часть начинается со времени смерти Мендога или со слов на стр. 15. Potomze seymie wremia ne m ło y w oseni ubit byst' Welikij Kniaź Li- towskij Mindowh», и продолжается до 1320 года. Она гораздо яснее, подлинник очевидно писан по-Русски, все изложено понятно и в надлежащем порядке лет (?), ошибок немного, хотя впрочем и встречаются некоторые пропуски, т. е. не достает инде мест небольшими отрывками.

Третья часть начинается с 1320 года. Числа «означены в ней по обыкновению Русских летописцев; рассказ изложен сокращенно, но ясно и правдоподобно. К концу Писатель распространяется более, особенно о царствовании Казимира Ягеллона и Александра. Автор жил в царствование сего последнего, а Сигизмунда I, ибо говорит о Глинском, как очевидец». Пропускаю мнение г. Нарбута, которого ничем доказать нельзя, «будто бы сию последнюю часть писал какой-то Пинский монах Митрофан, о котором упоминается у Ротунда»: ибо до сих пор никто не видал этой Ротундовой Летописи, и едва дошли о ней поверхностные слухи.