Борьба Польши и Литвы-Руси за Галицко-Владимирское наследие. Лист 90, с. 84
Скан издания 1890 года: оригинал в дореформенной орфографии и тот же текст в современной орфографии.
Оригинал
историческою загадкой. Мы не имѣемъ намѣренія распутывать ее, отмѣчаемъ лишь факты, которые, надо замѣтить, врядъ ли могутъ быть разъяснены до такой степени, чтобы всякія сомнѣнія падали сами собою. Но если кое-что слѣдуетъ власть на рутину, на общій естественный ходъ,—а въ развитіи историческихъ событій врядъ ли можно отвергать ихъ значеніе—то въ положеніи Любарта, въ его неприсутствіи на занимающей насъ галицкой сценѣ мы должны усматривать наиболѣе яркое доказательство крѣпости общественнаго сознанія на счетъ неизбѣжности и естественной неотвратимости перехода всѣхъ западно-русскихъ земель подъ власть Гедиминовичей. Если, какъ указано выше, въ 1331 году былъ рѣшенъ вопросъ о галицко-владимірскомъ наслѣдіи, при чемъ Любартъ, по наиболѣе правдоподобному предположенію Ржежабка247, не получилъ никакого удѣла, то показаніе литовскихъ лѣтописей о принятіи Любарта „во Владиміръ и въ Луцкъ и во всю землю Волынскую“ (ограничиться названіемъ столицъ одной Волыни лѣтописцу показалось недостаточнымъ) можетъ быть понимаемо только въ такомъ смыслѣ, что Любартъ былъ признанъ наслѣдникомъ всѣхъ владѣній тогдашняго Волынскаго князя, и въ такомъ случаѣ девятилѣтняго промежутка, въ связи съ предшествовавшимъ ходомъ исторіи и тѣмъ поворотомъ, о которомъ думалъ было оказавшійся неспособнымъ стать русскимъ польскій ренегатъ, Юрій-Болеславъ, поворотомъ, долженствовавшимъ особенно уяснить галичанамъ ихъ отношенія къ католической Польшѣ, было, думается, совершенно достаточно для того, чтобы въ умѣ Любарта не могло возникнуть даже тѣни сомнѣнія на счетъ отношеній къ нему крайняго угла западно-русскаго міра, долженствовавшаго перейдти подъ его власть послѣ гибели Юрія-Болеслава. Мы видѣли, что событія 1340 года вполнѣ оправдали увѣренность волынскаго Гедиминовича, который все время до 1345 года могъ имѣть гораздо больше основаній желать выясненія своихъ отношеній къ остальнымъ частямъ Гедиминова наслѣдія, и ихъ правителямъ, особенно, если принять во вниманіе его раннее удаленіе на югъ. Галичину берегли для Любарта представители страны, твердо убѣжденные, что въ этомъ именно заключаются истинные интересы ихъ родины. Поддерживали ихъ, какъ мы видѣли, и волынцы, а Любартъ смотрѣлъ на это и награждалъ, какъ за службу. Однимъ словомъ, мы считаемъ совершенно достаточнымъ отмѣтить, что въ первый и послѣдній годъ занимающаго
Примечания
247. Časop., 211, пр. 81.
Современная орфография
историческою загадкой. Мы не имеем намерения распутывать ее, отмечаем лишь факты, которые, надо заметить, вряд ли могут быть разъяснены до такой степени, чтобы всякие сомнения падали сами собою. Но если кое-что следует власть на рутину, на общий естественный ход, — а в развитии исторических событий вряд ли можно отвергать их значение — то в положении Любарта, в его неприсутствии на занимающей нас галицкой сцене мы должны усматривать наиболее яркое доказательство крепости общественного сознания на счет неизбежности и естественной неотвратимости перехода всех западно-русских земель под власть Гедиминовичей. Если, как указано выше, в 1331 году был решен вопрос о галицко-владимирском наследии, причем Любарт, по наиболее правдоподобному предположению Ржежабка247, не получил никакого удела, то показание литовских летописей о принятии Любарта «во Владимир и в Луцк и во всю землю Волынскую» (ограничиться названием столиц одной Волыни летописцу показалось недостаточным) может быть понимаемо только в таком смысле, что Любарт был признан наследником всех владений тогдашнего Волынского князя, и в таком случае девятилетнего промежутка, в связи с предшествовавшим ходом истории и тем поворотом, о котором думал было оказавшийся неспособным стать русским польский ренегат, Юрий-Болеслав, поворотом, долженствовавшим особенно уяснить галичанам их отношения к католической Польше, было, думается, совершенно достаточно для того, чтобы в уме Любарта не могло возникнуть даже тени сомнения на счет отношений к нему крайнего угла западно-русского мира, долженствовавшего перейти под его власть после гибели Юрия-Болеслава. Мы видели, что события 1340 года вполне оправдали уверенность волынского Гедиминовича, который все время до 1345 года мог иметь гораздо больше оснований желать выяснения своих отношений к остальным частям Гедиминова наследия, и их правителям, особенно, если принять во внимание его раннее удаление на юг. Галичину берегли для Любарта представители страны, твердо убежденные, что в этом именно заключаются истинные интересы их родины. Поддерживали их, как мы видели, и волынцы, а Любарт смотрел на это и награждал, как за службу. Одним словом, мы считаем совершенно достаточным отметить, что в первый и последний год занимающего
Примечания
247. Časop., 211, пр. 81.