Борьба Польши и Литвы-Руси за Галицко-Владимирское наследие. Лист 24, с. 16
Скан издания 1890 года: оригинал в дореформенной орфографии и тот же текст в современной орфографии.
Оригинал
внѣшнія предпріятія на юго-востокѣ. Вотъ рядъ фактовъ, рисующихъ отношенія польскихъ государей къ императорству. Значеніе князя въ разсмотрѣнный нами періодъ польской исторіи никѣмъ изъ историковъ не подвергается сомнѣнію. Еще по смерти Кривоуста Мешко мечталъ объ осуществленіи идеала прежней княжеской власти, еще при немъ не произошло никакихъ перемѣнъ въ формально-правовомъ отношеніи князя къ народу. Прежнее зданіе, по видимому, еще стояло и рушилось только при Казимірѣ. Князь былъ единственнымъ жизненнымъ центромъ: отъ него все исходило, къ нему и возвращалось; онъ былъ сердцемъ политической и общественной жизни народа, но что̀ сказать объ организмѣ, жизненный центръ котораго парализованъ? Если даже Владиславъ Германъ чувствовалъ тяжесть иноземнаго „ярма“, то въ какой степени должны были чувствовать ее другіе польскіе князья? Для ближайшихъ помощниковъ государя „ярмо“ было очевидно; народъ могъ бы, пожалуй, не замѣтить его, если бы не напоминало о немъ умаленіе государева титула—прекращеніе королевскаго достоинства, смыслъ и значеніе котораго такъ ярко были указаны Болеславомъ Храбрымъ. Съ 1076 по 1295 годъ ни одинъ изъ польскихъ государей не смѣлъ думать о королевской коронѣ. Совсѣмъ невѣроятно, что это умаленіе достоинства польскаго государя было слѣдствіемъ добровольнаго отказа князей, вытекающаго изъ глубокаго религіознаго смиренія34.
Вѣдь легенды о лишеніи польскихъ государей королевскаго титула Григоріемъ VII могли, конечно, возникнуть лишь позже. Другое объясненіе, что причиной этого былъ суевѣрный страхъ, вытекающій изъ составившагося въ народѣ убѣжденія, что королевская корона приносила Польшѣ одни лишь бѣдствія35, несомнѣнно справедливъ; но такое убѣжденіе вытекало не изъ суевѣрія, а изъ самой простой очевидности, обусловливаемой, какъ мы видѣли, внѣшними отношеніями36.
Примечания
34. Шайноха, Болеславъ Хр., 368.
35. А. Малецкій—Przewodnik l. i n. 1875, стр. 1067.
36. Быть можетъ, Мешко Старый думалъ о коронѣ, но, по замѣчанію его историка, надѣялся лишь выпросить эту милость у императора. Смолька, Мешко, 289. Къ XIII в. убѣжденіе въ верховныхъ правахъ императора было, конечно, всеобщимъ, если даже Викентій, обошедшій Кришково, признаетъ эти права; M. P. H. II, 431. Что, однако, мысль о коронаціи жила и возрождалась въ болѣе отрадныя минуты польской жизни—доказываетъ легенда, отмѣченная въ Chr. pr. p. M. P. H. III, 476.
Современная орфография
внешние предприятия на юго-востоке. Вот ряд фактов, рисующих отношения польских государей к императорству. Значение князя в рассмотренный нами период польской истории никем из историков не подвергается сомнению. Еще по смерти Кривоуста Мешко мечтал об осуществлении идеала прежней княжеской власти, еще при нем не произошло никаких перемен в формально-правовом отношении князя к народу. Прежнее здание, по-видимому, еще стояло и рушилось только при Казимире. Князь был единственным жизненным центром: от него все исходило, к нему и возвращалось; он был сердцем политической и общественной жизни народа, но что сказать об организме, жизненный центр которого парализован? Если даже Владислав Герман чувствовал тяжесть иноземного «ярма», то в какой степени должны были чувствовать ее другие польские князья? Для ближайших помощников государя «ярмо» было очевидно; народ мог бы, пожалуй, не заметить его, если бы не напоминало о нем умаление государева титула — прекращение королевского достоинства, смысл и значение которого так ярко были указаны Болеславом Храбрым. С 1076 по 1295 год ни один из польских государей не смел думать о королевской короне. Совсем невероятно, что это умаление достоинства польского государя было следствием добровольного отказа князей, вытекающего из глубокого религиозного смирения34.
Ведь легенды о лишении польских государей королевского титула Григорием VII могли, конечно, возникнуть лишь позже. Другое объяснение, что причиной этого был суеверный страх, вытекающий из составившагося в народе убеждения, что королевская корона приносила Польше одни лишь бедствия35, несомненно справедлив; но такое убеждение вытекало не из суеверия, а из самой простой очевидности, обусловливаемой, как мы видели, внешними отношениями36.
Примечания
34. Шайноха, Болеслав Хр., 368.
35. А. Малецкий — Przewodnik l. i n. 1875, стр. 1067.
36. Быть может, Мешко Старый думал о короне, но, по замечанию его историка, надеялся лишь выпросить эту милость у императора. Смолька, Мешко, 289. К XIII в. убеждение в верховных правах императора было, конечно, всеобщим, если даже Викентий, обошедший Кришково, признает эти права; M. P. H. II, 431. Что, однако, мысль о коронации жила и возрождалась в более отрадные минуты польской жизни — доказывает легенда, отмеченная в Chr. pr. p. M. P. H. III, 476.