Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Борьба Польши и Литвы-Руси за Галицко-Владимирское наследие. Лист 6, с. VIII

Скан издания 1890 года: оригинал в дореформенной орфографии и тот же текст в современной орфографии.

Филевич, 1890: Лист 6, с. VIII

Оригинал

побѣды и на западѣ. Въ этомъ и заключается тѣсная связь исторической жизни обѣихъ половинъ русскаго міра, при всемъ видимомъ различіи ея хода. Съ этого времени, связанный съ Польшею, Галичъ является мѣстомъ постояннаго противодѣйствія Польшѣ, а въ силу этого онъ былъ объектомъ непрерывнаго воздѣйствія съ ея стороны. Какъ сказывалось то и другое въ занимающій насъ періодъ—до 1433 г.,—отвѣтъ представляютъ настоящіе очерки. То, что̀ происходило на Галицкой почвѣ послѣ 1433 г., не входитъ въ предѣлы нашей задачи, но мы считаемъ умѣстнымъ привести здѣсь слова П. А. Кулиша, прекрасно опредѣлившаго историческую роль Галичины. Именно она, а не другая часть юго-западной Руси, „выработала идею церковнаго братства, какъ единственное оставшееся ей средство возвратить русской іерархіи прежній характеръ, а Русской церкви прежнюю самодѣятельность; она послужила разсадникомъ церковныхъ братствъ по другимъ русскимъ областямъ, она дала братствамъ людей для защиты народнаго дѣла“. Раньше другихъ частей оторванная отъ своего цѣлаго политически, Галичина позже всѣхъ другихъ частей порвала съ нимъ связь церковную. „Была, значитъ“—продолжаемъ словами Кулиша—„въ прикарпатскомъ краѣ какая-то сила, которой не доставало жителямъ прочихъ частей польской Руси для того, чтобы заявить о своей русской народности, въ виду иноплеменнаго общества, стремившагося переработать русскій элементъ въ собственную сущность“. На галицкой почвѣ столкнулись Русь и Польша. Польша, по видимому, восторжествовала. Конецъ XIV вѣка представляетъ начало новаго блестящаго періода польской исторіи. „Для тѣхъ“, говоритъ Бобжинскій,—„которые освободили страну отъ домашнихъ смутъ, присоединили безъ оружія Русь и Литву, а оружіемъ нанесли рѣшительный ударъ ордену, казалось не было ничего невозможнаго“. Да, казалось... А между тѣмъ во всемъ дальнѣйшемъ ходѣ польской исторіи, среди видимаго блеска и славы, пытливое вниманіе изслѣдователя поражается диссонансами, которые постепенно становятся все болѣе и болѣе грозными и наконецъ разражаются надъ Польшею громомъ. Ни претворить въ себя Русь, ни тѣмъ болѣе уничтожить ее Польша оказалась не въ силахъ. Безъ уніи она „не могла существовать, но унія же и подрывала ея существованіе“. Кругъ безвыходный, признается Смолька, и ищетъ выхода въ сознаніи принесенной на алтарь высшихъ цѣлей жертвы, которая „не можетъ пропасть безъ слѣда и, подобно фениксу, должна возродиться изъ пепла“. Какое безотрадное для народа, неубѣдительное для историка объясненіе! Что̀ всего хуже, оно вноситъ мистическій туманъ туда, гдѣ дѣло чрезвычайно ясно. „Для счастья Ягайла Польша“, по мѣткому выраженію Каро,—„была слишкомъ мала“, ея ядро оказалось слишкомъ незначительнымъ для того „пространства“, которое временно ему удалось механически связать съ собою. Послѣ Люблинской уніи

Современная орфография

победы и на западе. В этом и заключается тесная связь исторической жизни обеих половин русского мира, при всем видимом различии ее хода. С этого времени, связанный с Польшею, Галич является местом постоянного противодействия Польше, а в силу этого он был объектом непрерывного воздействия с ее стороны. Как сказывалось то и другое в занимающий нас период — до 1433 г., — ответ представляют настоящие очерки. То, что происходило на Галицкой почве после 1433 г., не входит в пределы нашей задачи, но мы считаем уместным привести здесь слова П. А. Кулиша, прекрасно определившего историческую роль Галичины. Именно она, а не другая часть юго-западной Руси, «выработала идею церковного братства, как единственное оставшееся ей средство возвратить русской иерархии прежний характер, а Русской церкви прежнюю самодеятельность; она послужила рассадником церковных братств по другим русским областям, она дала братствам людей для защиты народного дела». Раньше других частей оторванная от своего целого политически, Галичина позже всех других частей порвала с ним связь церковную. «Была, значит» — продолжаем словами Кулиша — «в прикарпатском крае какая-то сила, которой не доставало жителям прочих частей польской Руси для того, чтобы заявить о своей русской народности, в виду иноплеменного общества, стремившагося переработать русский элемент в собственную сущность». На галицкой почве столкнулись Русь и Польша. Польша, по-видимому, восторжествовала. Конец XIV века представляет начало нового блестящего периода польской истории. «Для тех», говорит Бобжинский, — «которые освободили страну от домашних смут, присоединили без оружия Русь и Литву, а оружием нанесли решительный удар ордену, казалось не было ничего невозможного». Да, казалось... А между тем во всем дальнейшем ходе польской истории, среди видимого блеска и славы, пытливое внимание исследователя поражается диссонансами, которые постепенно становятся все более и более грозными и наконец разражаются над Польшею громом. Ни претворить в себя Русь, ни тем более уничтожить ее Польша оказалась не в силах. Без унии она «не могла существовать, но уния же и подрывала ее существование». Круг безвыходный, признается Смолька, и ищет выхода в сознании принесенной на алтарь высших целей жертвы, которая «не может пропасть без следа и, подобно фениксу, должна возродиться из пепла». Какое безотрадное для народа, неубедительное для историка объяснение! Что всего хуже, оно вносит мистический туман туда, где дело чрезвычайно ясно. «Для счастья Ягайла Польша», по меткому выражению Каро, — «была слишком мала», ее ядро оказалось слишком незначительным для того «пространства», которое временно ему удалось механически связать с собою. После Люблинской унии