Глава вторая. Обряды богослужения

1. Жрецы и их место в богослужении

Полные веры в могущество своих богов, страха к их гневу и надежды на их благость, славяне старались выразить перед ними свое благоговение и покорность, отвратить от себя их негодование, заслужить их милосердие и помощь, и в часы богослужения сходились поклоняться богам. Богослужебные обряды совершались иногда и без пособия жрецов; но были и жрецы, как лица, посвященные в тайны религии и ее обрядов... Правда, что в сказаниях византийцев и арабов не находим ничего о жрецах славянских; но из этого еще нельзя заключать, что у славян, известных византийцам и арабам, точно не было жрецов: если допустить, что условия и формы богослужения были одинаковы у всех славян, то нельзя не допустить, что и жречество, как одно из самых важных условий, существовало также повсюду. К тому же, все славяне сохранили или предания о знахарях и колдунах, или и веру в них, и притом то и другое так разительно одинаково запечатлелось в умах различных ветвей славянского племени, что невольно смотришь на все это, как на остаток от старого языческого времени, когда знахари и колдуны могли быть единственными хранителями религии народа. Что касается до положительных свидетельств современников, то их имеем о жрецах русских, польских, балтийских и чешских славян. – Составляли-ли жрецы касту, совершенно отдельную от народа, не знаем, не имея никакого понятия о их жизни домашней. Не знаем и о том, кто выбирал в достоинство жрецов. По одному намеку Титмара, который можно понимать различно, еще нельзя решить, что народ выбирал их всегда и всюду (прим. 224). Если народ и участвовал в избрании, то кто-же ручался за достоинство выбора, за знания выбранного, за его умение исполнять обряды. Необходимо предположить и участие других жрецов, тем более, что есть достаточно причин не сомневаться в существовании жреческой иерархии: современники отличали не только разные роды жрецов, но и жрецов низших разрядов от жрецов высших. Особенно ясно отличает это Саксо грамматик, замечающий, что храм Арконский был под ведением высшего жреца, а другие храмы, посвященные тому же Святовиду, управлялись жрецами меньшего достоинства и меньшей власти (прим. 225). Если жрецы и не составляли касты, то они же были отдельным сословием, отличным от других классов народа. Их отличала самая одежда; так об одном из жрецов знаем, что он отличался от народа длинными волосами, заплетенными в косу, и бородой; о другом, что его священническая одежда была белая; еще об одном, что он имел палицу (прим. 226). Жрецы принадлежали к высшему разряду общества, участвовали в собраниях дворянства, председали в судах вместе с князьями, владели мнениями, владели богатствами (прим. 227). Особенно почитаемы были жрецы на острове Руян, где им был подчинен не только народ, но и сам князь (прим. 228); не мудрено что было так и в других местах. Сила жрецов подтверждалась их важностью в делах религиозных: они заботились о хранении святости и богатств, освященных именем божества, об употреблении даров, приносимых божествам, на украшение святилищ; они были хранителями верований, истолкователями религиозных понятий, распространителями их между народом; они были главными посредниками между божеством и человеком, возносителями молений, исполнителями жертвоприношений и гаданий – Жрецы одни имели право входить во внутреннюю часть святилища и очищать его (прим. 229). Жрецы заботились о священных конях, одни могли пасти их и садиться на них (прим. 230). Жрецы берегли изображения божеств и знамена и все богатства храмов (прим. 231). Жрецы были хранителями и истолкователями верований, и для этого обращались иногда к молельщикам с увещаниями. Примером подобного увещания может служить то, которое было обычно на праздник Святовида: при конце богослужебного обряда жрец приветствовал народ во имя бога и увещевал его ревностно приносить ему жертвы, обещая верною наградой за богопочитание победы на суше и в море (прим. 232). Что такие увещания были и при других случаях, хоть и не всегда принадлежали к богослужебному обряду, видно и из того, что жрецы более всего наставляли народ оставаться при вере предков (прим. 233). Жрецы были исполнителями богослужебных обрядов: так жрецу принадлежала обязанность служения Святовиду в Арконе (прим. 234); так было и во многих других местах, как видим из свидетельств современников... Не припоминая здесь всего, что должно войти в рассмотрение самых обрядов, укажу на важнейшие свидетельства, упоминающие об участии в этом случае жрецов. Жрецы возносили молитвы к божеству: так Титмар говорит, что жрецы сходились в храм умилостивлять гнев богов, и, совершая гадания, поочередно шептали тайные слова, без сомнения молитвы, которыми просили божество раскрыть свою волю и будущее; так и Саксо грамматик, описывая обряд богослужения в храме Арконском, рассказывает, что жрец наполня рог свежим вином и почтив идола, как будто он должен был пить прежде жреца, просил торжественными словами счастья себе и отечеству, а гражданам обогащения и побед (прим. 235). Жрецы были возносителями жертв, не всегда, но во многих случаях – и самых важных. Из Титмара знаем, что жрецы приносили жертвы в храме Ретрском; Гельмольд говорит в одном месте, что жертву закалал жрец и по заклании пил ее кровь, а в другом, что жрец приносил иногда в жертву христианина, на которого падал жребий (прим. 236). Что жрец был жертвоприноситель, это показывает самое его название, хотя впрочем оно употребительно только в старославянском и русском (прим. 237). Другое название жреца в смысле жертвоприносителя есть «колдун»: для объяснения этого слова, кроме многого другого, служит и то, что в хорутанском наречии «калдовати» до сих пор значит приносить жертву, «калдовавц» – жрец, а «калдовница» или «калдонише» – жертвенник (прим. 238). Жрецы были и гадателями, истолкователями прорицаний. Нестор рассказывает о волхвах, отгадавших смерть Олегу; хроника Лаутербергская о ворожее, пророчившей победу Владиславу Тонконогому; жиз-неописатели св. Отгона Бамбергского о жреце, совершавшем гадания конем в Штетине, о ворожеях и жребиеметателях, которых иметь запрещал св. Оттон и пр.; Титмар говорит о жрецах, гадавших жребием и конем; Гельмольд – о важности жреца Арконского, как истолкователя гаданий, – об обычае жрецов пить кровь жертвы для того, чтобы одушевить себя силою пророческой и пр.; Саксо грамматик – о том, что жрец гадал об урожае будущего года по вину, наливаемому в рог Святовидов и совершал гадания конем; Козьма Пражский – о княгине Любуши как о прорицательнице, – еще об одной ведунье, советовавшей исполнить волю богов для одержания победы, – о том, что князь Братислав изгнал из края всех магов, гадателей, жребиеметателей; песня Краледворской рукописи «о поражении Тагар» поминает о «чародеях, гадачах, звездочетах и кудесниках», гадавших о том, кто будет победителем; Вацерад – о «гадачах, пророках, птицегадателях, вещцах, волхвецах и волхвицах», и пр (прим. 239). Изо всего этого видно, как разнообразна была важность жрецов, как разнообразны были их должности и разряды. Замечательно, что к сословию жрецов могли принадлежать и жрицы и как кажется те, которые обрекли себя на жизнь целомудренною – или девицы, посвятившие себя богу, или старухи, отжившие свою семенную жизнь: вспомним, что было выше сказано о девах огнеслужительницах, о девах с жреческим значением при совершении суда по обычаю Любуши; вспомним о старухах знахарках, до сих пор остающихся в народе и т. д.

2. Поклонение и молитвы

В местах освященных по верованию народа, присутствием божественного духа, как перед лицом самого божества, нельзя было садиться, надобно было удерживать в святилище дыхание; а, обращаясь к богу, молельцы выражали свое благоговение тем, что падали ниц и били челом. На все это есть свидетельства современников, более или менее определенные. В русской песне о жертвоприношении (прим. 240), во время праздника Коляды, упомянуты, как принадлежность места богослужения, скамьи вокруг огней, на которых, сидели молельцы, окружая старика жреца; может быть, так и было иногда, впрочем, из Титмара узнаем противное: он ясно говорит, что в храме сидели одни жрецы, между тем как все другие стояли (прим. 241). Служитель храма Святовидова в Арконе, выметая святилище его перед праздником осенним, старался не дышать в нем, и всякий раз как хотел вздохнуть, выбегал к дверям, чтобы не осквернить присутствие божества своим дыханием (прим. 242). – О преклонении перед божеством говорит Ибн- Фоцлан, замечая, что им выражали русские свое смирение перед богом (прим. 243). То же самое преклонение перед идолами было и у балтийских славян, как узнаем из Эббонова и Сефридова жизнеописаний св. Оттона. Описывая, как Вольгастский жрец Яровит показался одному поселянину в лесу в образе своего бога, они прибавляют, что испуганный селянин, воображая, что видит самого бога, пал перед ним ниц (прим. 244). В Краледворской рукописи в том же смысле употребляются выражения: «klanieti se bobom» и «biti v czelo przied bohy», выражения известные во многих славянских наречиях (прим. 245). Они касаются не только обряда богослужения, но и вообще богопочитания. Так в старославянском «покланижтиж», значит «богопочитать»; так и в польском poklon стар, poklonа, значит то же, что русское «поклонение» (прим. 246). Польское выражение «czolem bić», чешское, ćelem biti», употребляется иногда в смысле равносильном значению слова «богопочитать» (прим. 247). Не должно здесь забывать, что «бить челом» в буквальном смысле не значило только касаться головою земли, но и преклонивши голову, рукою прикасаться лба, что и доселе осталось в обычае у некоторых славян, как знак, выражающий уважение. Припомним при этом положение, в котором представлен был идол Поренут в Коренице, как его описывает Саксо грамматик: его левая рука касалась лба, а правая подбородка пятого его лица, лежавшего на груди: по остроумной догадке Тиверия, это пятое лицо, на груди, было образом молитвы поклонников, услышанной божеством, образом, как он говорит, незабытым славянами и до сих пор (прим. 248).

Славянин обращался к своим богам с молитвой славословия, просьбы и благодарности. От – молитв славословия дошло до нас несколько остатков, менее или более любопытных. Так в песне Краледворской рукописи «о победе над Влаславом», во время принесения жертвы Воймиром, «prokni ida kol obieti bohom slauu hlasase i zachazeie zezwucie ne meskase» (прим. 249). В русских святочных песнях до сих пор сохранился припев: «слава Богу на небе, слава!» В южно-русских колядках также повторяются припевы, подобные этим: «Славен есь, гей, славен есь, наш милый Боже, на высокости!» или «благословен ecu, госпûдь, благословив сынûв своих» (прим. 250). Сербы, во время праздника Свечара, посвященного патрону дома, поют песни, «за славе божиje» (прим. 251). У Хорватов сохранилась, по уверению Катанчича и Свеара славословная песнь в честь бога Лада: «Лепи Иво терга роже, теби, Ладо, свети боже! Ладо, слушаj нас, Ладо! Песме, Ладо, певамо ти, сердца наше кланjамо ти! Ладо, слушаj нас, Ладо» (прим. 252). – В молитвах просительных славянин поручал себя своим богам, чтобы они управляли им и его домом, чтобы даровали ему долгое и счастливое здоровье, чтобы век были счастливы, богаты и одерживали победы над врагами, как знаем это из сказаний Титмара, Козьмы Пражского, Прокоша и Саксона грамматика (прим. 253). От этого рода молитв нам остались также отрывки в народных песнях. Там в песнях колядных, которые пелись при встрече нового года, повторяются и до сих пор разные пожелания обращенные к Богу. В русских песнях слышны: «дай Боже», или «роди Боже!» напр: «Дай, дай, Боже, тебе хозяину с борзых коней сыновей женить, – дай, дай, Боже, тебе хозяюшке с высоких теремов дочерей выдавать», или: «Роди Боже жито, пшеницы, усяку пашницю, усяку пашницю, у полû ядро, а в домû добро» (прим. 254). В одной колядке есть припев: «Подуй же, подуй, господи из духом святым по земли», припев, кажется, вовсе не христианского происхождения, судя потому, что песня сама пересказывает не христианское предание о начале миpa (прим. 255). В польских колядках поется: «ze by sie, daryla psenica i groch, w komorze, w oborze, dej ci Panie Boze» (прим. 256)! Словаки припевают в колядках: «daj Boże stjastja, daj Boże dolju» или: nek was pan Buoh obohati» (прим. 257). У хорутан поется: Bog daj wedro!» или «Bog potoci swoje kolo na naśe stodole in na naśe pole» (прим. 258). Сербы молят Бога чтобы он сиял: «cjaj, cjaj. Боже, и бoжuzjу, нашему господарю» (прим. 259). Такие же песни – молитвы пелись и в праздник Купала или Креса, как видим из Хорутанских песен, где поется: Bog daj, Bog daj dobar wecer, dobro leto! mi smo nocaj k wam pr’tekli, dobar wecer smo pr’nesli, dab wam rodilo żitno pole, winske gore» (прим. 260). О молитвах, сопровождавших освящение возносимых божеству яств, упоминает Христолюбец в своем слове: «моленое то брашно дають и ядять» (прим. 261). Жертвы просительные, вероятно, сопровождались всегда молитвами, равно и гадания. – В молитвах благодарственных славянин выражал свою признательность к богам за их благодеяния и помощь во всех его делах частных и общественных. К сожалению, свидетельств современников и преданий об них слишком мало. Более знаем о жертвоприношениях благодарственных, которые, конечно, не могли обходиться без молитв, подобно жертвам просительным. Так в приведенном выше отрывке песни из Краледворской рукописи при совершении благодарственной жертвы за победу, каждый из воинов, проходя мимо, возглашал богам славу, и в этом славословии, конечно, благодарил их. Многие из молитв славословных были, вероятно, вместе и благодарственными (прим. 262).

Молитвы пелись, хоть и не все, однако многие. Вот почему в Краледворской рукописи «hlasati milich slow» и просто «hlasati» значит молиться (прим. 263), вот почему там же читаем, что Boй- мир обращаясь к богам, « wzuola s skali hlasem w lese hlucznim, z mocna hrrdla uola k bohom tako, i wrtrsiasu sie drua sira lesa» (прим. 264). Вот почему и до сих пор остатки молитв сохранились в обрядных песнях. Есть несколько и современных свидетельств, что песни составляли принадлежность богослужебных обрядов языческих славян. О них упоминают жизнеописатели св. Оттона и Длугош (прим. 265). И Христолюбец в своем слове говорит: «неподобает крестьяном игор бесовских играти, иже ест плясьба, гудьба, песни бесовские и жертвы идольские (прим. 266). О песнях-молитвах, сопровождавших обряд гадания упоминает Краледворская рукопись в песне «о битвах христиан с татарами»: «vetchimi slouesi nad sim wzpiechu (прим. 267). В доказательство же того, что песни-молитвы раздавались во время служения в самих храмах, служит упоминание Масуди о священных звуках, раздававшихся в храме из под купола, вероятно с хор (прим. 268). Очень не мудрено, что эти храмовые песни-молитвы сопровождались звуками инструментов, как это было при богослужебных песнях вне храмов, что видно из приведенных свидетельств. И это тем вероятнее, что между драгоценностями, хранившимися в храмах, были и музыкальные рога, как, свидетельствуют жизнеописания св. Оттона (прим. 269). Во всяком случае пение было принадлежностью языческой религией славян, и вот почему у них могло быть понятие, что «pieuce dobra miluiu bozi» (прим. 270), и другое подобное понятие, что певец Боян был внуком бога солнца, Велеса. Есть надежда, что значение божественной песни у славян раскроется со временем еще болеe (прим. 271).

3. Жертвоприношения

Молитвы сопровождались жертвоприношениями. Между ними нельзя не отличать простых возношений от собственных жертв. С первыми соединялось или понятие об освящении приносимого, об отрешении от него зла божеством, злу враждебным, или мирное чувство благодарности божеству, принимающему милостивое участие в судьбе; и делах человека, благому, заботящемуся о своем создании, ему помогающему, чувство благодарности человека, в простоте сердца верующего, что божеству может быть приятно это чувство, как бы ни было оно выражено. С собственными жертвами, напротив, соединялось понятие о божестве, хоть благом, но разгневанном и страшащем, которое надобно было умилостивлять, у которого надобно было испрашивать пощады, которое в самой пощаде остается грозным, требующим смерти, крови и огня, как искупление злом меньшим зла большего.

Возношений нельзя смешивать ни с данью, платимой храмам, ни с произвольными дарами, которыми так богаты бывали храмы славян; дары и дани были следствием усердия к вере и ценились по богатству, будучи притом независимы от богослужебных обрядов; возношения принадлежали к богослужению, не получая важности по мере своей ценности. Не мудрено, впрочем, что и некоторые из даров принимаемы были с богослужебным обрядом, как возношения, что отчасти уже видели мы в обозрении поклонения богам земным. Собственными возношениями должно считать благовония, яства и оружия: о них есть свидетельства, довольно разнообразные и любопытные.

Гримм полагает, что северным язычникам были неизвестны благовонные курения как жертвы (прим. 272). Может быть, германцам и действительно нет; но славяне знали этот символ возношения мысли к божеству и совершали его двумя способами – или просто раскладывали огонь, или сожигали курения. О первом способе возношения свидетельствует обычай разложения огня, сохранившийся до сих пор у многих славян, не совсем забывших древние языческие обряды. Судя по этому обычаю, торжественное возношение пламени совершалось преимущественно два раза в год и праздник Коляды, или Новогодия, и в праздник Купалы, или Креса – в половине года (прим. 273). Перед идолом Перуна, по уверению летописцев, пламя возношения горело постоянно: «ему же яко богу жертву приношаху и огонь неугасающий з дубового древия непрестанно паляху» (прим. 274). Возношения пламени соединялись у язычников славян, как мы видели, с обожанием огня. О курениях, ка возношениях перед божеством, свидетельствуют, жизнеописания св. Оттона, а также и законченные сосуды, находимые в земле, в которых доселе остаются следы пахучих веществ, между прочим и янтаря. Курение этим последним и теперь еще на Рюгене (прежней Руяне) считается священным, в чем нельзя не видеть остатка языческой старины. В числе этого рода возношений нельзя не считать и возношения пахучими цветами и травами, венками из них, и т. п. Об этом было уже замечено выше. Между такими цветами были и васильки, как свидетельствует Ибн-Фоцлан, если только под названием «rihan» не должно разуметь вообще пахучих трав (прим. 275).

О возношениях яствами имеем свидетельств гораздо более. У Масуди читаем о приношении одному из идолов проса (прим. 276). Константин Порфирородный, рассказывая о походах руссов, пишет, что они приезжали к острову св. Георгия и у огромного дуба приносили в жертву живых птиц, делали также круг стрелами и клали туда хлеб, мясо или что другое, что было у них (прим. 277). Подробно описан подобный обряд у Ибн-Фоцлана, как он видел его в пристани Итиля совершаемым русскими купцами. «Вошедши в пристань каждый идет на берег, с хлебом, мясом, луком, молоком и пьяным напитком, к высокому деревянному истукану, падает перед ним на землю и говорит: «Господи я приехал издалека и привез с собою столько-то невольниц, столько-то шкур соболей.... И пересчитав так свои товары, прибавляет: «вот тебе дар мой!» Потом кладет перед идолом все, им принесенное, и говорит: «Ах, если бы ты послал мне купца, у которого было бы много серебряных и золотых денег, который бы купил у меня все, что мне хочется, и так, как мне хочется продать!» Сказав это, он уходит. Если же торговля его идет худо и задерживает его долго, тогда он приходит в другой и в третий раз с дарами. И если все еще не достигаете того, чего желаете, то приносит дары каждому из маленьких идолов, окружающих большой, и молить их о заступлении, говоря: «Это жены, сыновья и дочери нашего Господа!» Он подходит к каждому идолу, просит их о заступлении и кланяется им смиренно. Часто случается, что после того он торгует легко и хорошо и продает все привезенные товары. Он говорит тогда: «Господь услышал мое желание; теперь обязанность моя возблагодарить ему»; он убивает несколько быков и овец, отдает часть мяса бедным, остальное приносит к большому истукану и к стоящим вокруг него малым и вешает головы овец и быков на дереве, которое вбито в землю (за малыми истуканами). Ночью приходят собаки и все поедают, а положивший восклицает: «Господь благоволит мне; он принял мой дар» (прим. 278). О таких возношениях у русских говорит и сказание отечественные. Так в летописи Новгородской Пидиблянин, отринувши ше-стом плывшего Перуна, говорил ему: «Ты, рече, Перушище, досити еси пил и ял, а ныне плови уже проче» (прим. 279). В слове Христолюбца говорится: «И тако покладывают им требы и короваи им ломят... моленое то брашно дают и ядят... ставят лише кумиром трапезы котейныя и законьного обеда, иже нарецается беззаконьная трапеза, менимая роду и рожаницам» (прим. 280). В переводе Григория Назианзина читаем во вставке: «об требоу створи на студенци, дьжда имы от него» (прим. 281). Это вспоминает о детской игре малорусской, во время засухи, когда приговаривается: «лий, лий, дожчику! наварю тоби борщику!» О хлебе-соли, как жертве благодарности Волге и морю, упоминается в песнях о госте Садке (прим. 282). Что возношения яствами были в обычае и у язычников чехов, об этом свидетельствует песня Краледворской рукописи «о великом поражении»: «krmie bohem – сказано так – давались «w sumrky», и после битвы надобно было «dat pokrm bohowow» (прим. 283). У словаков сохранился языческий обычай бросать в потоки весною разные яства, как жертву. Там подношения были и у балтийских славян и, по словам Андрея, в его жизнеописании ст. Оттона Бамбергского, происходили ежедневно (прим. 284). Саксо грамматик, описывая обряд празднества Святовида, рассказывает, что «жрец выливал вино из рога, который держал идол, к ногам его в возлияние ему, и, наполнив свежим вином, не забывал почтить идола как будто он должен пить прежде жреца. К этому же возношению принадлежал и пирог сладкий, круглый и такой величины, что в вышину был почти на рост человека. Жрец, поставя его между собою и народом, спрашивал у руян видят ли они его. Когда они говорили, что видят, то он желал чтобы на следующий год его за пирогом совсем не было видно. Верили, что этот обряд способствует счастью народа и обилию следующей жатвы» (прим. 285). Обычай, описанный Саксоном грамматиком, до сих пор соблюдается кое-где в Малороссии. На щедрый или богатый вечер (31 декабря) каждая хозяйка готовит множество вареников, книшей, пирогов и, поставивши все это кучею на столе, затеплив свечу перед образами, накурив ладоном, просит мужа «исполнить закон». Отец семейства должен сесть на покути, за кучей печенья. Когда дети, пойдя и молясь, спрашивают: «де-жь наши батько?», он, вместо ответа, спрашивает их в свою очередь: «хиба-ж вы мене не бачите!», – и на отзыв их: «не бачимо, тату!», говорит им: «дай же боже, щоб и на той рûк не побачили». Этими словами он выражает желание, чтобы и в будущем году было такое же изобилие всего, как в настоящем (прим. 286).

Как ни разнообразны известия, здесь представленные, о возношениях божеству яствами, нельзя не пожалеть о их скудости: из них мы почти не можем понять важности, какую должны были, кажется, иметь эти возношения в богослужении славянском. Нельзя себе представить, чтобы славяне с высоким понятием, какое имели о божестве, сколько бы ни было оно обезображено суевериями, могли соединять, на основании догматов своей религии, понятие о возможности кормить богов и яствами преклонять на свою сторону. Обряд мог быть исполняем и так, как его описал Ибн-Фоцлан; но должен был исполняться и иначе, не с целью кормить богов, а с целью возношением божеству освятить яства и потом потребить как освященное. Это мы видим из описания Христолюбца; но к сожалению из его слов не можем заключать, в чем именно состоял обряд освящения, в каких случаях был совершаем. Если дополнить его слова тем, что говорят Андрей и песни Краледворской рукописи, то можно думать, что обряд освящения яств совершался ежедневно, что язычник славянин всякий день желал потреблять яства и пития освященные.

Тот же самый характер, освящения должны были иметь и возношения оружия: это видно из того, что возносимы были оружия врагов, всегда более или менее противников веры; все, что ни принадлежало им, могло считаться нечистым, оскверненным. О возношении вражеского оружия говорит песня Краледворской рукописи «о великом поражении»: «tamo k wrehu pohrsiebat mreh i dat роkrm bobouom, i tamo ohom spasam dat mnostuie obieti, a iim hlasat milich slow i iim oruzie pobitih wrahow» (прим. 287). О таком же возношении вражеского оружия говорит и жизнеописатель св. Оттона, Сефрид (прим. 288). Очень не мудрено, что многие из этих возношений оставались собстсвенностью храма; но это не изменяло характера обряда: священные оружия могли быть потом употребляемы в походе, если не кем другим, то воинами храмовыми, вместе со священными знаменами, значками в роде орлов Святовида и т. п.

Что касается собственных жертв, то они были вообще двух родов: жертвы заклания и жертвы сожжения. От тех и от других нельзя не отличать принисения в жертву людей.

О жертвах заклания упоминает уже Прокопий, говоря, что славяне, поклоняясь богу молниеносцу, приносили ему в жертву быков и другие приношения, – что они, видя себя удрученными болезнью или близкую смерть в бою, обещались богу принести жертву за спасение жизни, и избежав опасности, приносили в жертву обещанное, думая, что этой жертвою спасали себе жизнь (прим. 289). Масуди упоминает о жертвоприношениях славянских только вообще (прим. 290). Почти в таких же общих выражениях говорит о них и переводчик Григория Назианзина: «Ов несжщим богом жьреть... ов рекж богьниж нарицает и зверь живжщ в ниеи тако бога нарицая требж творить. Ов дыю жьреть, а другыи дивии... Ов моущьн скот творя оубиваиет» (прим. 291). Здесь в отношении к жертвоприношениям замечательно последнее выражение: оно намекает на давний обычай заклания жертв и вместе с тем заставляет догадываться, что этот обычай в последствии времени был заменен другим, символом заклания. Он сохранился и до сих пор в некоторых местах России и в Карпатских горах, где, по случаю выгона стад на пастбище весною, селяне, празднуя для пастухов пир, приготовляют к нему пирог в виде овна, для того, чтобы он, как жертва богу, был зарезан рукою главного бачи и потом берегся у пастухов как лекарство для овец (прим. 292). Ясно о жертвах заклания Русских говорит Нестор: «жряху бесом, оскверняху землю теребами своими и осквернися кровьми земля Руска и холм от» (прим. 293).

Упоминает о них и Митрополит Илларион в своем слове, замечая, что, освятившись учением Христовым, «уже не жртвенные крове вкушающе погибаем (прим. 294). В житии князя Константина Муромского говорится об обычае заклания коней при совершении обряда погребения (прим. 295). Из писателей иностранных о жертвах заклания у русских говорит Константин Порфирородный и Ибн-Фоцлан. Первый упоминает о бросании жребия о птицах, должно ли их есть, или убить, или живых выпустить на свободу. Сходное с этим есть в слове Христолюбца: «и куры им режут», и у Льва Дьакона – о приношении в жертву петухов при обряде погребения (прим. 296). Ибн-Фоцлан рассказывает, как было уже замечено, что в знак благодарности русские заклали своим богам быков и овец и вешали головы овец и быков на дереве, воткнутом в землю за идолами (прим. 297). Последний обычай сохраняется отчасти и теперь у русских и у некоторых западных славян. Венды, подобно русским, имели обычай – говорит Преторий – для предохранения от скотного падежа ставить по забору вокруг конюшен и хлевов мертвые головы лошадей и коров, равно и тем лошадям, которых, по народному поверью, мучит домовой, клали лошадиную голову под кормом в яслях, веря, что это уничтожает силу домового над лошадью. В другом месте рассказывая об обряде погребения, Ибн- Фоцлан описывает и жертвоприношения, совершавшиеся при этом: «Принесли собаку и, разрубив пополам, бросили в ладью;... привели двух лошадей, которых гоняли до тех пор, пока они покрылись потом, разрубили их мечами и мясо бросили в ладью; привели и двух быков и также бросили в ладью разрубленных: наконец взяли петуха и курицу, зарезали и бросили туда же» (прим. 298). О приношении в жертву козла есть предание, сохранившееся в народной обрядной песне: «За рекою, за быстрою – леса стоят дремучие: во тех лесах огни горят, огни горят велите; вокруг огней скамьи стоят, скамьи стоят дубовые; на тех скамьях добры молодцы, добры молодцы, красны девицы, поют песни колёдушки. Во середке их старик сидит, и он точит свой булатный нож; возле него козел стоит... Хотят козла зарезати» (прим. 299). Но свидетельству Длугоша, были в обычае жертвы заклания и у поляков: в жертву приносимы были овцы и быки, во время празднеств, на который собирался народ (прим. 300). Были они в обычае и у балтийских славян. Титмар пишет, что Лютичи, отправляясь на войну, поклоняются храму Ретрскому, а возвращаясь из счастливого похода, приносят богам дары, посредством жребиев и коней узнают, какая жертва может быть угодна богам, и смиряют гнев их кровью людей и животных (прим. 301). Гельмольд рассказывает о них так: «Боги имели своих жрецов, свои жертвоприношения и разнообразное служение. Жрец посредством жребия определял празднества, посвященные богам, и тогда сходились мужи и жены с детьми и приносили богам в жертву быков и овец. По заклании жертвы жрец пил кровь, чтобы иметь более силы понять божественные предсказания, потому что кровь, как многие думали, помогает вызывать духов. Принести по обычаю жертву, народ начинал пиршество» (прим. 302). Саксо грамматик при описании осеннего празднества Святовидова, не забывает также заметить, что жители острова Руяны, собравшись перед храмом, приносили в жертву зверей по закону, и потом совершали торжественно пиршество, потребляя на нем жертвы, по окончании храмового обряда (прим. 303). Об этом ежегодном принесении жертв Святовиду упоминает и Гельмольд (прим. 304). У чехов должен был существовать также обряд принесения жертвозаклания; впрочем, свидетельство Козьмы Пражского о нем едва ли должно быть принимаемо совершенно так, как оно есть. «Чехи – пишет он – преданные глупым-суевериям, боясь неудачи в войне, обратились к колдунье; и спрашивали ее, что нужно сделать, чтобы война была для них счастлива. Колдунья, объятая пророческим духом, отвечала им немедленно, что если они хотят быть победителями, то должны прежде всего совершить волю богов, и советовала принести в жертву осла, надеясь, что этой жертвою умилостивятся боги и помогут в битве» (прим. 305). Здесь не может не казаться странным то, что в жертву приносится осел: едва ли это не описка. –

Из данных, здесь представленных о жертвах заклания, извлекаются следующие выводы: – Эти жертвы возносимы были ежегодно в честь божеств во время празднеств, им посвященных, и кроме того при других случаях, когда надобно было умилостивлять богов; так между прочим и при совершении обряда погребения. Иногда они совершались торжественно жрецами, иногда же самими теми, кто желал принести жертву. Что должно было быть принесено в жертву, определялось, если не всегда, то по крайней мере в некоторых случаях, гаданием. Обыкновенно приносились в жертву домашние животные или птицы, напр. быки, овцы, козы, куры, иногда лошади и собаки. Во время принесения жертвы совершались гадания, и при этом жрец, для того, чтобы воодушевиться силой предвещания, пил кровь жертв. Но принесения жертвы, часть ее иногда раздавалась нищим, а остальное оставалось перед идолами; иногда же принесенное в жертву было употребляемо, как яства, на следовавшем за тем пиршестве. Этот последний обычай показывает, что жертвы заклания имели сначала близкое сходство с возношениями яств, что закаляемое животное приносилось в жертву, как яства, которая религиозным обрядом должна быть освящена, отрешена от осквернения: вот почему и приносились в жертву, кроме некоторых случаев, только животные, употребляемые в пищу. В последствии обряд мог потерять свое значение и получить новое: могли поверить, что смертью животного можно защитить себя или свое животное от смерти и другого подобного бедствия. Вот почему в иных случаях приносимое в жертву не закалялось, а задушалось, напр. в воде; вот почему могло постепенно войти также в обычай заменять при жертвоприношении живое существо его образом, из чего нибудь сделанным, или же самый обряд заклания заменять приношением в жертву головы животного. Из некоторых данных, которые имеем об этом последнем обычае, видно, что жертвы приноситься могли и злому богу, человеку враждебному, или же что тем, что было освящено, как принесенное в жертву божеству благому, можно было защищаться от зла и духов, злом живущих. Во всяком случае жертвы заклания имели двоякий характеры и характер освящения, и характер дара, приношения, лишения себя для богов, с надеждой быть вознагражденным от них чем нибудь большим.

Жертвы сожжения имели только этот последний характер. Что и они были очень обычны у славян северозападных и восточных, это доказывается остатками, находимыми в городищах и в других местах, где они совершались, множеством пепла, угля, недогорелых костей животных, и т. п. Как описание современное, приведем здесь то, что находится в песне Краледворской рукописи «о великом поражении». Честмир, отправляясь на войну «pode wsie drua wzlozie obieti bohom». Воймир, одержавши победу, chtiesi obiet wzdati bobom w siem ze miestie, w siem ze krocie slunce»; но отложил по совету Честмира и возопил к богам: «Ne ziarste sie, bozi, suemu sluze, ez ne pali obiet w dniesniem slunci». Честмир coветовал ему тогда: «Dluzna obiet bohom, uece Cestmir; a ninie nam na wrahi pospieti; ninie wsedni ti na rucie konie, proletni lesi ieleniem skokem, tamo w dubrawu. Tam s cesti skala bogom zmilena, na ieie wrh obietui bohom, bohom suim spasam, za wicestuie w zadech, za uicestuie w prsisedie. Neze sie poznaie, ze slunce pokroci na twrdosti nebes, stupis tamo na miesto; a neze slunce postupi vterim krokem i krokem trsietiem nad wrsini lesne, doidu voi tamo, kdie obiet tuoie pouieie w slupech dimu: pokorsi sie wsie voiska, tudi iduce.» И Воймир перелетел через леса в дубраву, «nа wrsie skali zanieti obiet bohom suim spasam za uicestuie wzadech, za uicestuie wprsiedie, im obietoua kraucu boinu». Любопытно тут описание самого обряда сожжения жертвы: «Plapolase obiet i blizise sie uoi k uualu, iz uuala wzhoru w dubrawu. Uoi ozuucieni hlukem idu po iednom, oruzie nesuce; prokni ida kol obieti, bohom slauu hlasase, i zachazeie zezwucie ne meskase, i kehdi dochazese posleda uoiew, wskoci Voimir na suoi ruci komon» (прим. 306). Если так совершались жертвы сожжения и всегда, то можем заключить, что и при этих жертвах, как и при жертвах заклания, приносимы были домашние животные, что эти жертвоприношения были общенародные, и что, наконец, они были совершаемы великолепно, но не жрецами, если только князья не имели по своему сану прав жреческих. Такие жертвы были в обычае и у других славян, по крайней мере у тех, которым не чужды слова «жертва» или «жаризна» видимо происходящие от «жрети» – сожигать (прим. 307). Жертвы сожжения сопровождали иногда погребальный обряд. Не надобно, быть может, считать жертвоприношением сожжения коней вместе с трупами мертвых, которым в жизни они принадлежали; но то, что рассказывает Ибн-Фоцлан о сожжении вместе с мертвым уже закланных собак и двух лошадей, двух быков, петуха и курицы и еще одной курицы, у которой оторвали прежде голову, едва ли не относилось к обряду жертвоприношения, хотя и нельзя понять значение и цель обряда (прим. 308).

Было у славян в обычае и приношение в жертву людей. Из современных свидетельств знаем об этом обычай у русских, поляков и балтийских славян; можем догадываться, что он был и не чужд и другим славянским народам. «Привожаху сыны своя и дыцери – говорит Нестор – и жряху бесом, оскверняху землю теребами своими, и осквернихся кровми землю русска и холм от». Уже из одного этого выражения можем заключать, что русские при жертвоприношениях заказали и людей: иначе бы, кажется, Нестор пролитие крови не назвал осквернением земли. В другом месте Нестор говорит яснее: «Иде Володимер на Ятвяги, и победи Ятвяги, взя землю их, и иде Киеву, и творяще потребу кумиром с людьми своими. И реша старци и боляре: мчем жребии на отрока и девицю, на кого же падет, того зарежем богом. Бяше Варяг един – держаше веру хрестьянську, и бе у него сын красен лицем и душею, на сего паде жребии.... Реша пришедше послании к нему, яко падо жребии на сын твой, изволиша бо и бози собе, да сотворим потребу богом. И. Рече Варяг: не суть бо бози, но древо.... не дам сына своего бесом. Они же шедше поведаша людем; они же вземше оружие, поидоша нань, и розьяша двор около его; он же стояше на сенех с сыном своим.... И посекоша сыни под нима, и так побиша я» (прим. 309). Митрополит Илларион подтверждает существование человеческих жертв у русских выражением: «уже не заколаем бесом друг друга (прим. 310). Были человеческие жертвы и у поляков, как знаем из Длугоша: в жертву приносились – по его словам, – люди, взятые в плен на войне (прим. 311). Об обычае приношения в жертву людей у балтийских славян говорит Титмар: этими жертвами Лютичи думали утишать гнев богов (прим. 312). То же говорит и Гельмольд, в жертву приносили христиан, в надежде, что такими возношениями можно радовать богов, и по жребию назначали, кто должен быть принесен в жертву. Святовиду приносилась такая жертва ежегодно, и жертвоприношение совершалось жрецом (прим. 313). Гельмольд, Адам Бременский и другие немецкие летописцы рассказывают и несколько случаев принесении в жертву людей. Так принесен был в жертву Годескалк вместе со многими другими и пресвитером Эпионом; так и епископ Иоанн, взят будучи в плен, был бит палками, потом возим с поруганием по городам, и наконец, не отрекшись от христианства, в Ретре умерщвлен: ему оторвали руки и ноги, бросили на улице, а голову принесли в жертву Радагасту, как знаки победы; так богам принесены были в жертву изувеченные члены священников и монахов, скрывавшихся в церквах после разорения Мельдорна (прим. 314). – Изо всего злого видим что в жертву приносили таких людей, которых можно было не жалеть, напр. пленных и христиан, – что, впрочем, жребий большею частью решал, кому быть принесенным в жертву, и что иногда выбор падал на юношей и девиц. Такое жертвоприношение не могло не соединиться с торжественным обрядом, и в некоторых местах он повторялся ежегодно. В жертву приносима была иногда только голова человека (прим. 315). Заметим еще, что человеческими жертвами славяне воображали смягчать гнев богов и украшали религиозные торжества после войны или битвы. На это нельзя не обратить внимания: смерть человека одного или многих, на поле боя или на одре болезни, всегда религией славянской вызывала смерть другого человека или многих; после битвы или войны приносили людей в жертву, при погребении человека умершего лишали также, людей жизни. Источник того и другого обычая должен быть один и тот же. Славянин боялся будущего посмертного, – столько же боялся своих грехов, сколько и смерти насильственной (может быть, по невозможности к ней приготовиться): то и другое готовило ему посмертное мучение; но с боязнью соединялась у него надежда на благость богов, на возможность их умилостивить очищением, и это очищение вера их находила в погибели животных и других людей. О такой жертве очищения рассказывает Лев Диакон: «Как скоро наступила ночь и явилась полная луна на небе, руссы вышли в поле, собрали все трупы убитых к стене и на разложенных кострах сожгли их, заколов над ними множество пленных и женщин; а совершив эту кровавую жертву, погрузили в струи Истра младенцев и петухов, и таким образом задушили» (прим. 316). Если можно поверить, что была жертва очищения, жертва задушенная, а в этом кажется сомневаться нельзя, то надобно признать такой жертвой и погребальное торжество, как его описывает Ибн-Фоцлан. «Если умер кто из знатных – говорит он – то его родные спрашивали у девушек и отроков, кто из них хочет умереть с ним, и кто подал раз свой голос, тот уже не мог отступиться. По большей части это делали девушки. Для обряда сожжения назначалась лодка, которую ставили на вбитые в землю бревна, между тем как вокруг стояли большие деревянные идолы, с человекообразными фигурами, так что лодку тащили на бревна мимо их. На лодку ставили пары, для того, чтобы на них одевать мертвого. Одевши его в богатое платье, вносили в шатер, бывший на лодке, и сажали его там, окружив яствами и питиями. За тем следовало принесшие в жертву собаки, двух коней, двух быков, петуха и курицы. Девушка между тем приготовлялась к смерти. Ее наконец раздевали, вводили в шатер, и там умерщвляли – задушали и потом зарезали. Ближайший из родных должен был после этого первый зажечь костер, за ним следовали и другие мужчины: каждый клал на костер по пылающему полену. Костер разгорался, – и ладья с шатром покойником, девушкой, со всем, что было в ладье, сгорала» (прим. 317). И всегда у славян погребальный обряд сожжения сопровождался умерщвлением не только животных, но и людей; если ни кого другого, то по крайней мере женщины, жены или наложницы (прим. 318). Для погибавшего была надежда, что он этим пожертвованием открывал себе дорогу в рай; такая же надежда была и для родных покойника, веровавших, что этими жертвами очищается душа его от грехов. Вот почему даже и после, при совершении поминок по душе покойного, веселые песни и игры надгробные предупреждаемы были смертью какого-нибудь живого существа, как это видим и из обычая, сохранившегося кое-где у карпатских горцев и у хорутан, умерщвлять на могиле петуха, барашка и т. п. Все это было для язычников славян жертвой очищения. В последствии времени принесшие в жертву людей могло для них соединяться с каким нибудь другим понятием, напр, с понятием долга истреблять врагов, которые не могли не считаться и врагами божества; но не этим мог начаться обычай, столь дикий и безнравственный. Нельзя предположить себе ни для какого народа никакого безнравственного обычая, который бы не оправдывался в нем причиной, хотя и ложно, сумазбродно понятой, но все-таки нравственной, согласной с правилами народной нравственности.

4. Гадания и прорицания

Гадания составляли столь же необходимую принадлежность богослужения славянского, как молитвы и жертвоприношения. Полный веры и надежды на защиту и помощь божества во всех своих делах, славянин считал себя в праве прибегать к нему с просьбою раскрывать ему свою волю в его будущее, подавать ему совет или повеление, как он должен действовать, ограждать его решимость своим словом или знаком, чтобы он в своем начинании знал вперед, может или не может ожидать успеха. Обряды гаданий основывались на веровании, что божества и без воли человека раскрывали ему будущее. Множество преданий дошло до нас о древних языческих гаданиях славян, но не все нам известные роды гадания принадлежали к обрядам богослужения. Они могли умножаться беспрерывно, даже и после падения язычества, хоть и совершенно в его духе; религия же освящала очень немногие. Я буду говорить здесь только об этих последних – Гадая о будущем, славянин язычник допрашивал божество – во-первых, о том, быть ли чему или не быть, делать ли ему что или не делать, – во-вторых, о том, чему именно быть, что именно он должен делать. Ответ на первый вопрос был короток: да или нет и мог быть разгадываем из различных, очень не сложных знаков; ответ на второй вопрос должен был разгадываться из знаков гораздо более сложных, и чем кратче, неопределеннее выражался, тем более зависел в своем объяснении от воли объяснявшего.

Само собою разумеется, что гадание первого рода употреблялось гораздо чаще. Оно-то было гаданием по жребию (прим. 319). Распространенное вовремя язычества, оно и доселе составляет у простого народа славянского очень важную часть суеверий. Об одном из способов гадания по жребию рассказывает Титмар, как о составлявшем часть богослужения в храме Ретрском (прим. 320).

Жрецы сидели и поочередно тайно шепча, со страхом рыли землю и разгадывали по встречаемым признакам, что должно случиться; потом покрывали найденные жребии зеленым дерном (прим. 321). Это напоминает гадальную игру русских девушек называемую «лапки»: в небольшую яму сбрасывают всякого роду сор, и между прочим две заячьи лапки; потом ищут этих лапок, – кто найдет, тому счастье. О двух таких способах гадания упоминает Саксо грамматик: Руяне гадали тремя деревянными щепочками, на которых одна сторона была белая, а другая черная; та означала удачу, а эта неудачу. Женщины у них гадали, сидя у очага и чертя без счету по пеплу случайный черты: если потом насчитывали их чет, это предсказывало счастье, если же нечет, то беду (прим. 322). Первый из этих двух способов был в обычае и у Штетинян, как знаем из жизнеописания св. Оттона Бамбергского: они гадали по деревянным дощечкам об удаче морских битв, – по введении христианства, несмотря на сопротивление некоторых, это гадание совершенно было оставлено (прим. 323). Подобное гадание было и у чехов, как видим из песни Краледворской рукописи о битвах с татарами: i nа dli trest crnu polozichu, i iu na duie polie rozcepichu, pruei pole Kublai imie wzdiechu, vterei polie krali imie wzdiechu, vetchimi slovesi nad sim wzpiechu. Pociehu trsti spolu voieuati, i trest kublaieua swicezise» (прим. 324). Что касается до второго из гаданий описанных Саксоном грамматиком, то что-то подобное употребляется и до сих пор у русских, сохранясь вместе с верованием, что зола есть символ зла (прим. 325). К этого же рода гаданиям принадлежали гадания по священной чаше или рогу: об отгадывании урожая на следующий год по убыли и неубыли вина в роге Святовида рассказывает Саксо грамматик; о гадательных золотых чашах в континах Штетинских пишет Сефрид (прим. 326). Подобного рода были гадания водою на решете в чаше и проч: они сохранились у русских и были в старое время у поляков (прим. 327). Было такого рода религиозные гадания и по жертвам: о них упоминает Прокопий, – и в преданиях русских сохраняется о них воспоминание вместе с уважением, какое питают кудесники к печени, к дыму, к куреньям» (прим. 328). – К гаданиям по жребию должно причислить и гадания конями. В Ретре оно производимо было, по описанию Титмара, так: – «Выводили коня, который был очень велик и считался священным. С благоговейной покорностью вели его через вбитые в землю острия двух копий, перекинутых одно на другое, и совершив прежде гадание по жребию (рытьем земли), гадали опять, помощью этого как бы вдохновенного коня, о том же, что хотели узнать посредством жребиев. Если в том и в другом случае предсказывалось одно и то же, то загаданное должно было исполниться; если же нет, то печальный народ совершенно оставлял свое предриятие» (прим. 329). Иначе совершалось это гадание в Арконе конем Святовида, как узнаем из Саксона грамматика: «Если думали начать войну с какой нибудь областью, то жрецы перед храмом втыкали в землю наконечниками копья, связанные попарно крест-на-крест в три ряда, в равном один от другого расстоянии. Жрец, совершив торжественное моление, вел к ним коня, из ворот храма за узду, и если конь переходил чрез копья прежде правою, а потом уже левою ногою, то это считалось счастливым предзнаменованием для войны; если же хоть раз двинул левою ногою, прежде нежели правою, то задуманное предположение изменялось. Равно и морской поход считали безопасным не прежде, как если три раза сряду предсказывалась удача» (прим. 330). Еще иначе описано гадание конем бывшее в обычае у Штетинян: – «Если Штетиняне замышляли сухопутный поход против неприятелей или какой наезд, то разгадывали удачу дела обыкновенно так: – клали наземь девять копий на локоть одно от другого; жрец, смотревший за конем, оседлав и взнуздав его, вел за узду через лежащие копья три раза взад и вперед. Если конь проходил не спотыкаясь и не трогая копий, то это почиталось счастливым знаком, и поход был начинаем; если же конь трогал копья ногою, то поход был отлагаем» (прим. 331). Хотя три приведенные описания и различны в некоторых частных обстоятельствах; но обычай и «норма гадания, видимо, были всюду одни и те же; и хотя все три описания касаются северо-западных славян, но из этого еще не следует заключать, что только у них одних и был обычай гадания конем; есть, напротив, следы этого обычая и у других славян. Так, между прочим был он и у русских: Морошкин нашел его следы в губерниях Ярославской и Костромской; Снегирев и Сахаров также упоминают об обычае гадания конем во время святочных гаданий (прим. 332). Русские девушки, гадая о суженом, выводят лошадей из конюшни через оглоблю или через жердь, – и если лошадь зацепит за оглоблю или за жердь ногами, то муж будет сердитый, а житье несчастное; если же перейдет, не зацепив, то муж будет смирный, и житье счастливое. Садятся также на лошадь, и, завязав ей глаза, дают волю идти: куда она пойдет, в той стороне и быть девице замужем. Русские гадали также, подобно немцам, и по ржанью коня (прим. 333). Кроме всех этих гаданий по жребию были, вероятно, и многие другие, судя потому, что в суевериях народных осталось очень много способов гадания, и хотя не все остались они от времен язычества, но все же многие не могли иметь другого источника.

Очень мало можно сказать о гаданиях в которых волю божества хотели узнавать не по какому нибудь жребию, одному из двух противоположных, а в положительном ответе, одном из многих возможных. И они, впрочем, были в употреблении у славян. Это видно уже из того, что, как говорит Гельмольд, жрец принося жертву, пил кровь ее, чтобы возбудить в себе предсказательную силу (прим. 334): для гаданий по жребию это было излишне; при них от жреца требовалась не какая нибудь особенная сила, а знание значений жребия, если только и это знание не было общим для всего народа, – или участие при совершении обряда для большей уверенности гадавших, что все делалось по предписаниям религии; здесь, напротив, нуждаясь в силе предсказательной, жрец конечно готовился угадывать по таким признакам, которые могли быть поняты различно или не поняты совсем, следовательно не по жребию. Кроме этого вывода есть и несколько положительных доказательств о существовании обряда гадания по предсказаниям. Так Масуди упоминает, что один из храмов славянских был славен настройками, сделанными в его куполе для наблюдений восхождения солнца, камнями там вставленными, знаками там начертанными и обозначавшими там будущее, происшествия предсказанные этими камнями прежде, чем они случились (прим. 335). Это сходно с тем, что читаем в Стоглаве: «волхвы и по звездам и по ланитам (планидам) глядятъ», – и вообще есть до сих пор у славян несколько способов гадания по солнцу, месяцу, звездам. Нестор рассказывает, как волхвы предсказали смерть Олегу: – «Призва Ольг волхвы своя и рече им: скажите ми что смерть моя. Они же реша смерть твоя от любимого твоего коня, и пр» (прим. 336). Несколько подобных предсказаний записано летописцами в позднейшее время. О таких же предсказаниях говорит и Козьма Пражский: так говорит он, что Любуша была прорицательница, предсказала многое своему народу, и за это выбрана была правительницей; она предсказала и будущее величие Праги; так он говорит и еще об одной прорицательнице, к которой обращались с советом, что сделать, чтобы победить неприятеля, и она предсказала победу, если исполнена будет воля богов (прим. 337). Нельзя здесь забыть и поверья, что кукушка предсказывает, сколько кому лет жить. Оно распространено у всех славян, и во время языческое имело чисто религиозный смысл, как знаем из хроники Прокоша, который, упоминая о нем, прибавляет, что по понятию язычников, в эту птицу превращалась богиня жизни Жива (прим. 338). Правда, что ни одно из этих свидетельств не говорит о предсказаниях, как о религиозном обряде; но из слов Гельмольда, приведенных выше, это видно ясно, – и заключение, что такие обряды существовали, не должно, думаю, казаться натянутым. Для того же, чтобы дознаться о характере и форме обряда, нужно за неимением свидетельств современных, обратить внимание на приемы, употребляемые нынешними славянскими знахарями, ворожеями и колдунами и сравнить их между собою. К сожалению это теперь невозможно, потому что мало еще сведений собрано об этом любителями народностей.

Говоря о гаданиях, нельзя опустить из виду и вопроса: при каких случаях они употреблялись, что ими решалось. Рассматривая свидетельства, принадлежат к решению этого вопроса, замечаем, что гадания в понятии язычников славян, составляли чрезвычайно важную часть богослужения, имея огромное влияние на жизнь и частную и общественную. Гаданием решалось все важное для каждого человека и для целого народа, даже и назначение обрядов богослужения. Храмы и божества, которым в них поклонялись, были чтимы тем более, чем более было в народе веры к прорицаниям, там совершаемым: эта сила прорицаний заставила славян уважать особенно Радагаста Ретрского и Свяговида Арконского, давая жрецу последнего такую важность, что от него считались зависящими и народ и князья (прим. 339). Понятие о важности гаданий и гадателей осталось доныне. Помощью гадания узнают виноватого. Поселянин по жребию решает спорные дела в семье; в деревнях, на мирской сходке, по жребию выбирают в рекруты; в городах решали по жребию женихов для девушек, – и старожилы еще запомнят, как москвичи хаживали с жребиями в церковь Миколы Голстунского (прим. 340). О выборе невесты по жребию читаешь и в Слове о полку Игоревом: «на седьмом веце Трояни връже Всеслав жребий о девицю себе любу» (прим. 341). Выбор людей во что-нибудь по жребию оставался долгое время очень обыкновенным (прим. 342). Суд по жребию был также обычен у славян, особенно суд божий (прим. 343). И здесь, как и всюду, где жребий имел религиозное значение, видно не равнодушие к решению случая, а желание предоставить высшей воле то, что выше воли человеческой. Гаданием решали предприятия общественные, походы и битвы сухопутные и морские: это видели мы в описаниях гадания конем и в некоторых других. Гаданием назначались дни богослужебных празднеств, как знаем из Гельмольда; гаданием назначалось и принесения жертв божествам, как знаем из Константина Порфиродного, Титмара, Нестора и Гельмольда (прим. 344).

5. Ход обряда, пиршества и игрища

Рассмотрев в частности формы богослужения, остается обозреть общий ход богослужения и при этом обратить внимание еще на некоторые подробности, которые не могли войти в предыдущее исследование, между прочим на пиры и игры, обыкновенно следовавшие за торжественным исполнением обрядов богослужения.

Замечая, что вход в храм не был запрещен только жрецу и желавшим приносить жертвы или узнавать волю богов, Адам Бременский и Гельмольд дают, кажется, знать, что приносить жертвы и совершать гадания можно было всегда, когда только находили нужным (прим. 345). Из описания жертвоприношений видно также, что для них не всегда назначалось какое нибудь особенное время, что, напротив, они совершались всегда, когда нужно было благодарить или умилостивлять богов, напр. после битвы, после похода, при погребении мертвого и т. д. Впрочем, хотя эти жертвоприношения и были совершаемы торжественно, однако, не принадлежа к обрядам постоянным, ожидаемым всем народом, могли не сопровождаться всеми условиями обрядности. Были и другие обряды, были религиозные празднества, – и на них-то надобно обратить внимание, чтоб видеть ход богослужения.

Такие празднества должны были быть совершаемы в определенное время, повторяясь в те же дни, в одном и том же месте. Так в определенное время праздновались Коляда и Купало, что продолжается и теперь; так праздник Яровита и праздник Живы приходились в мае, праздник Святовода Арконского осенью после жатвы, и пр (прим. 346). Очень немудрено, что кроме праздников главных, всенародных, были и праздники местные, что в каждом приходе или святилище были свои, и что служение совершалось довольно часто. Перед совершением празднества жрец – говорит Гельмольд – возвещал о служении божеству, узнав волю богов посредством гадания… (прим. 347) Это замечание можно понимать различно: жрец мог узнавать волю божества и о времени совершения обряда, и о составе самого обряда. Возможность второго смысла доказывается тем, что, как мы видели, гаданием не редко определяли, что приносить в жертву; возможность первого смысла столь же очевидна, если вспомним, что празднества повторялись ежегодно в определенное время, и что, следовательно нужно было знание жреца, чтобы определить день праздника на основании условий календарных, которые не могли не существовать во время язычества, оставшись в народе, как след язычества, и до нашего времени. Как бы то ни было, когда время служения было известно, то народ собирался к святилищу, – не одни мужчины, но жены и дети, как говорят Нестор, Гельмольд и Длугош (прим. 348). Молились, приносили жертвы, узнавая прежде волю богов о том, что должно быть принесено в жертву, и совершали гадания о своем будущем. Первоприсутствующим оставался при этих обрядах жрец, как совершатель и хранитель таинств веры; обряды были двух родов: одни совершались вне святилища, другие в самом святилище, – и эти последние в своем составе: представляются чем-то в роде молебна, сопровождаемого пением, возношениями, прорицаниями, увещаниями и пр. О всем этом свидетельства современников приведены уже были выше, и из них самые подробные принадлежат Дитмару, Гельмольду и Саксону грамматику. Не нужным считаю повторять их; не могу, однако, не сделать выписки из сказания Саксона грамматика о празднике Арконском, как из единственного подробного описания всего обряда, тем более, что в прежних статьях можно было вспоминать о нем только по частям. «Торжественное служение Святовиду совершалось – говорит Саксо – таким образом. Ежегодно после жатвы собирались жители всего острова перед храмом, приносили жертвы и праздновали именем веры общественный пир. Жрец за день пред тем, как должен был совершать служение, тщательно выметал веником внутреннюю часть храма, в которую один имел право входить, и старался при этом не дышать внутри святилища. На другой день перед народом, собравшимся у врат святилища, жрец брал из руки идола рог и если находил, что напитка в нем убыло, то предсказывали бесплодный год, а если напиток оставался как был, то предвещал урожай. Согласно с этим предзнаменованием, он советовал народу быть щедрее или скупее в употреблении хлеба. Потом он выливал и старый напиток к ногам идола, в возлияние ему; наполнял рог свежим и, почтив идола, как будто он должен быль пить прежде жреца, просил торжественными словами счастья себе и отечеству и гражданам обогащения и побед. Окончив эту мольбу, он осушал рог одним разом и, наполнив опять, клал в руку идолу. К этому возношению принадлежал еще пирог сладкий, круглый и такой величины, что в вышину был почти в рост человека.... Верили, что обряд возношения пирога способствует не только счастью народа, но и обилию следующей жертвы. Потом жрец приветствовал народ во имя бога и увещевал его ревностно приносить ему жертвы, обещая, как верную награду за богопочитание, победы на суше и в море. По совершению всего этого, остальная часть дня посвящалась пиршеству, на котором, потреблялись жертвы, и долгом считали объедаться, почитая воздержность за стыд» (прим. 349). Саксо грамматик в этом описании, забыв дать место, принадлежавшее жертвоприношениям, опустил из виду и гадания, которые совершались во время богослужения, как ясно видно из свидетельств Титмара и Гельмольда. С другой стороны описанием двух возношений, как имевших для язычников важное и таинственное значение, он заставляет предполагать, что если при служении Святовиду Арконскому были в употреблении только эти два, то в других случаях употреблялись и другие подобные, с таким же значением. Это предположение отчасти подтверждается словами Гельмольда, что формы идолопоклонства были у славян разнообразны, равно как и их суеверия (прим. 350).

За совершением религиозного обряда следовали общенародные пиршества: это заметили и Гельмольд, и Саксо грамматик, и жизнеописания св. Оттона Бамбергского (прим. 351). Они совершались у самого святилища, и при некоторых святилищах были особенные храмины, в которых пировали люди более знатные. Такое назначение имели три коптины, находившиеся при Штетинском храме Триглава: в них были кругом седалища и скамьи, и во время пира брались в них из храма чаши, рога для питья, ножи и пр. (прим. 352). Принесенных жертв было, может быть, иногда не достаточно для накормления множества народа, а потому приготовляемы были и собираемы другие яства. Обычай собирания яств в общенародные языческие праздники уцелел и до сих пор, напр, в колядовании, шедровании, и т. п. (прим. 353). Что эти пиры имели религиозный характер, видно из слов Саксона грамматика, заметившего, что пир, бывавший во время осеннего торжества Арконского, совершался «именем веры». По этому-то на них поминали богов, пили за здравие кубки о славе божией, о помощи богов спасителей против бога зла, о будущем счастье народа. Ясно говорит об этом Гельмольд, замечая и заклинания злого духа (прим. 354). Так же ясно говорит и Христолюбец в своем слове: когда же будет у кого пир, тогда же кладут в ведра и в чашю и тако пиют о долех своих» (прим. 355). Обычай пить, как выражаются Сербы, «здрави цы» сохранился у славян и теперь, сохранив отчасти и свое религиозное значение (прим. 356). – К празднованию пиров принадлежали песни и музыка, как это уцелело и до сих пор. О таких песнях и играх вспоминают Христолюбец в своем слове, жизнеописания св. Оттона и другие (прим. 357).

По окончании обеда, начинались игрища, состоявшие в пляске переряживания, разных представлениях, боях и т. п. Привожу здесь о таких игрищах важнейшие свидетельства, которые сами собою без объяснения показывают их характеры. Об игрищах у русских язычников говорит Нестор «схожахуся на игрища, на плясанье и на вся бесовская игрища» (прим. 358). Игрища эти продолжались и по принятии Христианской веры: «Се бо не поганьски ли живем – говорит тот же Нестор: дьявол льстит прибавляя ни от Бога трубами и скоморохи, гусльми и русальи. видим бо игрища утолочена и людей много множество, яко упихати начнут друга, друга, позоры деюще, а церкви стоять; егда же бывает год молитвы, мало их обретается в церкви» (прим. 359). Христолюбец в своем слове увещевает, что «не подобает крестьянам игор бесовских играти, иже ест плясьба, гульба, песни бесовския и жертва идольская» (прим. 360). О тех же игрищах упоминает Кирилл Митрополит в правилах: «пакы же уведехом, бесовьская еще держаще обычая треклятых Еллин в божественныя праздникы позоры некаки бесовския творити, с свистанием и с кличем и въплем съзывающе некы скаредныя пьяница и бьющеся дреколием до самыя смерти и възимающе от убиваемых порты» (прим. 361). Летописи говорят, что новгородцы уже в 1318 году «утвердились между собою крестным целованием играния бесовского не любити и бочек не бити» (прим. 362). Но языческие обычаи этим не кончились: они везде в Росии продолжались еще очень долгое время. Так Памфил, в послании к наместнику Псковскому, при описании Купальского празднества, говорит и об игрищах; «Егда не весь град возмятется и в селех возбесятся в бубны и сопели, и гудением струнными, и всякими неподобными пирами сатанинскими, плясканием и плясанием, женам же и девам и главами кивашем, и устами их неприязнен клич, все скверные песни и хребтом их виляние и ногам их скакание и топтание» (прим. 363). Об обычае религиозных игрищ у славян польских упоминает Длугош: «В честь богов – говорит он – введены игры в определенное время года. На них толпы обоего пола из деревень сходились в города, и праздновали эти игры сладострастными, непристойными разговорами и жестами, кривляньями, любовными песнями, хлопаньем и разными движениями. И хоть вот уже пятьсот лет прошло с тех пор, как поляки исповедуют христианство, но и доселе некоторые из этих игр остались в обычае» (прим. 364). Об играх, следовавших за религиозными празднествами у балтийских славян, имеем намек у Гельмольда (прим. 365). Подробнее говорят о них жизнеописания св. Оттона Бамбергского, рассказывая, что Оттон в своем путешествии близ Пприца встретился с толпою народа, торжествовавшей какое-то языческое празднество играми, песнями, слодострастными движениями и сильным криком, изумившим путников. Там же находим упоминание о празднестве Юлинском в честь какого-то бога, об играх и плясках, его сопровождавших, по обычаю язычества и т. п (прим. 366). О подобных играх у чехов, называемых ими вообще «радованками», упоминает Козьма Пражский рассказывая, что они совершались и в честь усопших (прим. 367).

Совершать празднества в честь усопших было в обычае не у одних чехов, а у всех славян, оставаясь отчасти и доселе. Обряд погребальный, видимо, был также богослужебным обрядом, сопровождавшимся молитвами и жертвоприношением, в том-же роде, как служения после битвы или войны, когда поминаемы были души павших в бою. Опираясь на верование в бессмертие души, он был совершаем так-же весело и разнообразно, как и всякое другое религиозное празднество. Иорнанд рассказывает, что «по смерти Атиллы, рыцари его производили конные ристания вокруг гроба, как в цирке, и воспевали в песнях его подвиги; потом на его гробе праздновали большую «страву», как называют эти народы пир, совершаемый в таких случаях, соединяя с печалью радость» (прим. 368). Слово «страва» и до сих пор известно в этом смысле многим cлавянам» (прим. 369). Феофилакт, описывая впадение Приска в землю славян, живших на севере от Дуная, заметил, что он напал на князя Мусокия в расплох, в то время, когда князь этот, празднуя помины по своем брате, был пьян, а народ его забавлялся песнями (прим. 370). О тризне по усопшим у русских поминает Нестор, говоря между прочим, что, совершая тризну по князе своем Мале, Древляне пили. Слово «тризна» в смысле поминовения усопших употребляется в одном старорусском да еще у Вацерада в его чешских голосах (прим. 371). Коренной смысл этого слова был другой; «тризна» значило бой, поединок, «тризнище» – место боя, а «тризник» – подвижник; «тризнити» в чешском значит бить, а «тризновати» не только бить, но и насмехаться; в словацком «трузнитися-тризнитеся» – веселиться, играться (прим. 372). Соображая век эти значения, можем заключить, что в старину тризной называлось празднество, соединенное с военными потехами. С тризной можно, следовательно сравнить русскую «радуницу» (видимо, от корня рад), название праздника поминок, который состоит доселе во многих местах России не только в трапезе намогильной, но и в играх (прим. 373). Так и в Белой Руси сначала едят и пьют на могилах, а потом идут в корчму, пьют там и пляшут (прим. 374). У поляков погребальный и поминальный пир называется «stypa» (сред. Лат. stips): он соединяется также с песнями и играми. Было время, что его принадлежностью бывали и поединки, как замечает Старовольский «Widzialem wiele razy pogzreby krwia oblane, z ktorych zaraz po obiedzie wysylano za umarlym drugiego zabitego do nieba; aby oznajmil со za ludzie na stypie hyli» (прим. 375). У чехов также, по введении христианства, были в обычае какие-то представления, которые – как говорит Козьма Пражский- совершались на перекрестках, как бы для успокоения душ, и игрища над мертвыми, во время которых переряживались и всячески бесились (прим. 376). У хорутан до недавнего времени сохранялся обычай пировать над мертвым, есть, пить, веселиться, петь песни и пр (прим. 377). – Ограничиваюсь этими указаниями, имея в виду только показать, что характер богослужебных обрядов, и общих, и совершавшихся по какому нибудь особенному случаю, оставался постоянно один и тот же: они всегда выражали то же верование в благость богов, ту же надежду на их милость – и в жизни и за гробом.

---