Историческая критика

Статус текста

Монография Александра Барбашева вышла в 1891 году и должна оцениваться одновременно как серьезное для своего времени исследование и как памятник позднеимперской русской историографии. Ее сильная сторона — кропотливая реконструкция политической хронологии по опубликованным письмам и актам. Слабая — перенос в Средневековье этнических, национальных и цивилизационных категорий XIX века.

Барбашев особенно широко использовал изданный Антонием Прохаской Codex epistolaris Vitoldi (1882), орденские документы, польские и прусские хроники, Яна Длугоша, русские летописи и тогдашнюю немецкую и польскую литературу. Приложения показывают, что автор понимал необходимость критики источников и умел сопоставлять зависимые рассказы. Поэтому книгу нельзя считать простым романтическим жизнеописанием. Однако доступный ему корпус был уже современного: не существовало нынешней актовой археографии, просопографических баз, археологических и лингвистических исследований, а природа поздних литовских летописей еще не была вполне выяснена.

Что остается надежным

Политическая хронология 1410–1430 годов

Общий порядок событий передан верно: Грюнвальдская битва, неудача под Мариенбургом, Торнский мир, Городельская уния, Констанцский собор и жемайтский вопрос, гуситский проект, войны 1414 и 1422 годов, Мельнский мир, восточные походы, Луцкий съезд и коронационный кризис. Письма позволяют Барбашеву точно улавливать быструю смену союзов и различать публичные заявления от практических целей правителей.

Особенно ценно, что Витовт у него не растворен ни в польской, ни в орденской версии событий. Автор видит самостоятельную литовскую канцелярию и дипломатию, показывает роль посредников, посольств и письменных гарантий. Современные исследования двора и переписки Витовта подтверждают интенсивность этой мобильной, общеевропейской дипломатии. (1)

Критика Длугоша и прусской традиции

Барбашев правильно относится к Длугошу не как к нейтральному очевидцу, а как к позднему автору со своей польской политической перспективой. Сопоставление рассказа о двух мечах и описаний битвы с прусскими источниками остается методически здравым. Современная наука еще сильнее подчеркивает, что нарративы о Грюнвальде создавались в борьбе памятей и не позволяют механически восстановить замысел командующих.

Династический характер политики

Наблюдение о том, что отношения Витовта и Ягайло соединяли сотрудничество и соперничество, сохраняет силу. Их нельзя описать только как дружбу, вассальную зависимость или национальную борьбу Литвы с Польшей. Оба принадлежали к одному династическому дому, нуждались друг в друге против Ордена и одновременно конкурировали за контроль над наследованием. Барбашев во многих конкретных эпизодах видит эту двойственность лучше, чем предполагает его итоговая национально-государственная схема.

Что требует пересмотра

1. Происхождение балтов и «арийская» схема

Введение начинается характерной для XIX века картиной переселения «арийцев» из Азии и деления их на славянскую, германскую, романскую и литовскую ветви. Современная археология, историческая лингвистика и популяционная история не описывают этногенез как одно переселение готовых народов. Корректно говорить о балтских языках, длительных процессах формирования культурных групп и изменчивых идентичностях, а не о неизменном «литовском племени» с глубокой древности.

Предложенная в книге этимология названия «Литва» от корня со значением дождя и болотистой страны не считается доказанной. Не выдерживают буквального прочтения и некоторые этнографические обобщения: якобы слабое земледелие, единый тип внешности, одинаковый общественный строй всех балтских групп. Они собраны из разновременных и часто враждебных описаний, а затем сведены в статичный портрет «первобытного народа».

2. Реконструкция язычества

Перкунас действительно хорошо засвидетельствован в балтской традиции, но стройный пантеон с Атримпосом, Пиколлосом, единым верховным жрецом «криве-кривейто» и почти церковной иерархией в значительной мере восходит к поздним, христианским и антикварным текстам. Барбашев иногда высказывает сомнение, но все же строит из этих известий слишком цельную религиозную систему. Современная критика требует различать ранние свидетельства, поздние ученые конструкции и фольклор, записанный спустя столетия после христианизации.

3. Генеалогия Гедиминовичей

Ближайшая родословная — Гедимин, его сыновья Ольгерд и Кейстут, затем Ягайло и Витовт — в основе надежна. Надежны также связи Корибута с Сигизмундом Корибутовичем, Витовта с дочерью Софьей и московским внуком Василием II. Но ранние поколения и боковые ветви известны неравномерно: имена, порядок старшинства, браки и даже отдельные отцовства в поздних сводах могли перестраиваться ради династической легитимации.

Особенно осторожно нужно обращаться с сообщениями литовских летописей поздних редакций. Современные исследования показывают, что рассказ Витовта о династическом наследовании, возникший как аргумент в политической борьбе около 1390 года, затем вошел в летописание и стал восприниматься как древняя традиция; расширенные генеалогии выполняли пропагандистскую функцию. (2) Легенды о римском происхождении литовской знати и Палемоне не могут использоваться как реальная раннесредневековая генеалогия.

4. Грюнвальд как «борьба германства и славянства»

Барбашев пишет в эпоху, когда немецкая, польская и русская историографии превращали битву 1410 года в столкновение народов. Такая рамка анахронична. Армии были политическими коалициями: на стороне Ягайло и Витовта сражались польские, литовские, русинские и татарские отряды; Орден опирался на собственных подданных, наемников и гостей из разных земель. Конфликт шел за власть, территории, права Ордена и контроль над Жемайтией, а не был войной двух современных национальных блоков.

Спор об отходе литовского крыла также нельзя считать окончательно закрытым. Версия Длугоша о бегстве тенденциозна; гипотеза о преднамеренном маневре имеет серьезные аргументы, но не превращает все движение войск в заранее безошибочно рассчитанный план. Численность армий и потерь в историографии XIX века часто завышалась; современные оценки гораздо осторожнее.

5. Польско-литовская уния и государственный суверенитет

Барбашев склонен изображать унию как соединение, которое Витовт последовательно хотел «разорвать», а корону — как почти современный акт национальной независимости. В действительности польско-литовская связь была набором династических, договорных и сословных отношений. Городельские акты не поглотили Великое княжество: они подтвердили его отдельные институты и допустили участие литовской политической общины в выборе будущего правителя, но одновременно закрепили привилегированное положение католической знати. (3)

Коронационный проект 1429–1430 годов действительно мог повысить ранг Витовта и автономию его власти, однако был также инструментом Сигизмунда Люксембурга в центральноевропейской политике и частью спора о наследовании после Витовта и Ягайло. Термины «суверенитет» и «независимость» допустимы лишь с пояснением: средневековые права были множественными и перекрывающимися, а не тождественными суверенитету национального государства.

6. Русинские земли и церковная политика

Термины Барбашева «Западная Русь», «западно-русская церковь» и «литовско-русское государство» отражают язык русской историографии его времени. Они полезны как указание на огромное значение русинских земель и православного населения, но становятся предвзятыми, когда предполагают существование единого русского национального пространства, естественным центром которого должна была стать Москва.

Поставление Григория Цамблака в 1415 году следует понимать как конфликт вокруг юрисдикции Киевской митрополии, церковного управления и власти князя, а не как окончательное национальное отделение одной «русской церкви» от другой. Проект оказался недолговечным; сам Цамблак участвовал в контактах с Констанцским собором, которые нельзя свести ни к простой латинизации, ни к уже сформированной программе конфессиональной унии нового времени.

7. Москва, Новгород, Псков и татары

Барбашев временами принимает дипломатический язык покровительства и старшинства за прочное политическое подчинение. Витовт действительно был тестем Василия I и дедом Василия II, заключал договоры с Тверью, Рязанью и Пронском, воевал с Псковом и Новгородом и поддерживал претендентов на ханскую власть. Но эти связи были персональными, договорными и обратимыми. Новгород и Псков не стали постоянными владениями Витовта; московская элита сохраняла собственную волю; татарские правители были не пешками, а самостоятельными участниками степной политики.

Введение Едигея, Тохтамышевых наследников и других степных сил в рамку «распространения влияния Витовта» обедняет картину. Современный анализ должен рассматривать несколько центров Орды, Крым, Литву, Москву и пограничные княжества как сеть взаимных союзов, торговли, заложничества и военного давления.

8. Гуситы и чешская корона

Барбашев верно показывает прагматизм Витовта, но слова о его «согласии принять чешскую корону» могут создать впечатление твердого и последовательного проекта. Предложения чешских сословий, миссия Сигизмунда Корибутовича, переговоры с папой и императором были изменчивой дипломатической комбинацией. Религиозные убеждения, династическая экспансия и давление на Сигизмунда переплетались. Отказ Витовта от поддержки гуситов не был простым переходом от сочувствия ереси к ортодоксии.

9. Мельнский мир и датировка

Мир у озера Мельно был заключен в 1422 году; его ратификация и последующее проведение границы продолжались позже. В оглавлении старого издания и особенно в OCR легко возникает дата 1423 год, но основная историческая дата договора — 27 сентября 1422 года. Значение мира Барбашев определяет в целом правильно: он закрепил принадлежность большей части Жемайтии Великому княжеству и создал одну из наиболее устойчивых границ региона.

Политическая и национальная оптика автора

Русская имперская перспектива

Барбашев включал историю Великого княжества в «русскую историю» через его русинское население, православие и династические отношения с Москвой. Это помогло ему серьезно отнестись к восточной политике Витовта, которую польские или немецкие авторы могли отодвигать на второй план. Но такая перспектива склоняет текст к телеологии: разнообразные русинские земли рассматриваются как части будущего русского целого, а конкуренция Литвы и Москвы — как борьба за заранее заданное наследие Руси.

Национализация средневековых конфликтов

Категории «немцы», «славяне», «поляки», «литовцы» и «русские» у Барбашева часто действуют как коллективные исторические личности. Для XV века точнее анализировать династию, политическую верность, сословие, землю, город, конфессию и конкретный договор. Этнические названия существовали, но не имели полного набора смыслов национализма XIX–XX веков.

Элитарная и мужская история

Книга почти полностью построена вокруг государей, князей, магистров, епископов и послов. Знать, горожане, крестьяне, женщины, еврейские и татарские общины появляются главным образом как ресурс или объект политики. Даже Софья Витовтовна важна прежде всего как династическая связь. Современная история дополнила бы рассказ устройством двора, политическими сетями знати, фискальными возможностями, повседневностью, региональными обществами и памятью о Витовте. Исследование двора показывает Витовта также как мобильного позднесредневекового правителя, чья власть поддерживалась приемами, дарами, охотой, пирами и постоянным обменом информацией. (1)

Итоговая научная оценка

Фактическое ядро глав о 1410–1430 годах в целом добротно и значительно надежнее широких построений введения. Барбашев был сильнее как исследователь дипломатической хронологии, чем как этнограф, историк религии или теоретик этногенеза. Его генеалогическая схема пригодна для ближайших поколений Гедиминовичей, но ранние и легендарные звенья требуют проверки по современной просопографии.

Книгу разумно использовать в трех качествах:

1. как подробный путеводитель по политическим событиям последних двадцати лет правления Витовта; 2. как ранний опыт критического сопоставления польских, прусских, русских и литовско-русских источников; 3. как источник по историографии конца XIX века — с обязательной поправкой на национальные категории, имперскую перспективу и устаревшие представления о балтском язычестве и этногенезе.

Для современного исследования выводы Барбашева следует проверять по новым изданиям актов и работам о политическом устройстве польско-литовской унии, династической памяти, дворе Витовта, Грюнвальдской битве и отношениях Великого княжества с русинскими и татарскими политическими центрами.

Ориентиры современной историографии

• Robert I. Frost, The Oxford History of Poland-Lithuania. Vol. I: The Making of the Polish-Lithuanian Union, 1385–1569 (Oxford, 2015).
• S. C. Rowell, Lithuania Ascending: A Pagan Empire within East-Central Europe, 1295–1345 (Cambridge, 1994).
• Zigmantas Kiaupa, Jūratė Kiaupienė, Albinas Kuncevičius, The History of Lithuania before 1795 (Vilnius, 2000).
• Giedrė Mickūnaitė, Making a Great Ruler: Grand Duke Vytautas of Lithuania (Budapest, 2006).
• Rūta Čapaitė, “The Everyday Life of Grand Duke Vytautas of Lithuania According to Contemporary Correspondence,” Lithuanian Historical Studies 8 (2003).
• Rimvydas Petrauskas, исследования литовской знати, двора и рыцарской культуры позднего Средневековья.
• Sven Ekdahl, исследования источников и военной истории Грюнвальдской битвы.

Примечания

1. Rūta Čapaitė показывает повседневную работу двора Витовта по его переписке, счетам Ягайло и казначейским книгам Ордена: поездки, прием послов, дары, пиры, охоту и обмен новостями.
2. Giedrė Mickūnaitė проследила, как политическая речь Витовта о наследовании около 1390 года вошла в летописную традицию и стала основанием поздней династической памяти.
3. Современная интерпретация Городельской унии подчеркивает одновременно отдельность политического тела Великого княжества, выборность преемника Витовта и расширение польско-литовской политической связи; при этом привилегии были конфессионально неравными.