Историческая критика

Общая оценка

Для 1901 года работа Тихомирова была сильным текстологическим исследованием. Автор не пересказывает летопись как последовательность фактов, а сравнивает варианты, замечает перестановки, лакуны, повторы, анахронизмы и редакторские швы. Особенно ценен его принцип: достоверность Стрыйковского зависит от достоверности и характера использованных им источников. Это в основе своей современный подход к источнику как к результату передачи и переработки текста.

Вместе с тем понятийный аппарат статьи и часть генеалогических выводов принадлежат историографии Российской империи конца XIX века. Современная медиевистика точнее различает рукописный список, редакцию, свод, отдельный памятник и политическую программу текста.

Что выдержало проверку временем

• Представление о многослойности летописного корпуса: в нём действительно соединены русские летописные выписки, государственно-династические повести, местные записи, панегирические тексты и поздние легендарные конструкции.
• Выделение особой роли «Летописца великих князей литовских» и «Похвалы Витовту».
• Наблюдение, что польские хронисты не просто изобретали материал, а работали с ныне утраченными или иначе сохранившимися списками.
• Высокая оценка сравнительного потенциала Стрыйковского при обязательной проверке его дат, имён и авторских дополнений.
• Связь различий между списками с политической и региональной средой их создания, а не только с ошибками переписчиков.

Что требует пересмотра

1. Классификация редакций

Двухчастная схема Тихомирова - «краткий» и «полный» своды - важна как этап науки, но сегодня обычно говорят о трёх основных редакциях, или сводах: краткой, средней и пространной. Внутри них различают самостоятельные памятники и ветви списков. Современная схема отделяет ранний комплекс, связанный с Витовтом и смоленской книжностью, от созданных в первой половине XVI века средней и пространной редакций. Обзор истории и структуры трёх редакций даёт образовательный проект историков Вильнюсского университета Orbis Lituaniae.

2. Датировки и центры составления

Тихомиров верно искал разновременные слои, однако современные исследования точнее связывают краткую редакцию с серединой XV века и смоленской православной книжной средой, а среднюю и пространную редакции - с политической культурой первой половины XVI века и окружением канцлера Альбрехта Гаштольда. Это показано, в частности, в исследовании Эдвардаса Гудавичюса о рассказе Грюнвальдской битвы в Хронике Быховца (Vilnius University Journals).

3. Хроника Быховца и подозрение в подделке

Тихомиров зависел от издания Теодора Нарбута и не располагал позднейшими находками. Обнаружение Вавельского фрагмента пространной редакции усилило аргументы в пользу реального рукописного прототипа и существенно ослабило старую гипотезу о том, что Нарбут целиком сфабриковал Хронику Быховца. Вавельская рукопись не тождественна утраченному списку Быховца, но подтверждает независимое существование близкой текстовой традиции; см. публикацию Кястутиса Гудмантаса и Надежды Морозовой (Institute of Lithuanian Literature and Folklore).

4. Генеалогия и легендарная древность

Римское происхождение литовцев от Палемона, рассказы о ранних князьях и многие эпизоды до Миндовга нельзя использовать как прямую фактическую хронику. Это политико-генеалогические мифы XVI века, созданные для утверждения древности литовской знати и её равенства или превосходства в соперничестве с польской элитой. Они важны как свидетельство политической памяти, но не как надёжная история первых веков Литвы.

К этой же категории относится помещённая в приложении цепь сюжетов об Аттиле, князьях Эрдивиле, Гинвиле, Рингольте и завоевании русских земель. Такие рассказы соединяют библейскую и античную хронологию, позднесредневековую генеалогию и раннемодерную политическую риторику. Исследование Гедре Мицкунайте показывает, как мемориал Витовта и династическая аргументация превращались в традицию и пропагандистскую историю (Brill, *The Medieval Chronicle II*).

5. Язык и национальная терминология

Тихомиров называет язык летописей «русским», а сами памятники - «западно-русскими». Для его эпохи это обычная филологическая терминология, однако сегодня она способна вводить в заблуждение. Речь идёт о руськой, или рутенской, письменной традиции Великого княжества Литовского, связанной с предками белорусского и украинского языков и отличной от современного русского литературного языка. Рутенский был важным языком канцелярии и светской письменности многоэтничного государства; это не превращает тексты автоматически в памятники московской или современной российской национальной истории. Языковую ситуацию характеризует исследование Сергея Темчина (Vilnius University Open Series).

Историографические мифы и романтизация

Сам Тихомиров часто критичен к легендам и анахронизмам, но временами принимает генеалогическую согласованность за аргумент историчности. Современный анализ задаёт иной вопрос: кому и зачем была выгодна конкретная родословная. Палемоновская легенда, образ Витовта как идеального государя и версии Грюнвальдской битвы выражают интересы политических групп и родов. Пространная редакция особенно подчёркивает достоинство литовской знати и роль родов Гаштольдов и Гольшанских. Исследования трансформации образов русинов и литовской знати показывают, что хроники участвовали в создании новой «шляхетской» идентичности (Kęstutis Gudmantas, Senoji Lietuvos literatūra).

Политическая и национальная предвзятость автора

Предвзятость Тихомирова умеренная, но заметная:

• Он стремится включить летописание ВКЛ в широкую «русскую» историю и потому отдаёт предпочтение названию «западнорусские летописи».
• Полиэтничность и многоконфессиональность Великого княжества оказываются менее заметны, чем языковая связь с восточнославянской письменностью.
• Польское посредничество прежде всего оценивается по степени точности передачи «русского» летописного материала; собственная политическая программа польских хроник анализируется слабее.
• Литовская государственная идентичность иногда сводится к содержанию хроник, тогда как язык текста, политическая лояльность, династическая программа и этническая самоидентификация не совпадали автоматически.

Это не обесценивает исследование. Напротив, статья хорошо показывает, как профессиональная источниковедческая критика могла сочетаться с национальными категориями своего времени.

Вывод современного историка

Фактические реконструкции Тихомирова надёжнее всего там, где он доказывает текстовую зависимость конкретными параллелями. Они значительно слабее там, где из сходства поздних хроник выводится реальность легендарного события или родословия. Статью следует читать одновременно как ценный памятник ранней научной текстологии и как историографический источник 1901 года. Её главный результат - доказательство сложной рукописной традиции и серьёзности работы Стрыйковского - в существенной части сохраняет значение; классификация, датировки, языковые ярлыки и оценка легендарной генеалогии нуждаются в современной корректировке.