По Западу России. Лист 487, с. 487
Константин Случевский в свите великого князя Владимира Александровича: три поездки 1886-1888 годов - Финляндия и Прибалтика, Псков, Ладога и Онега, Неман, Варшава, Брест-Литовск и Полесье, Смоленск, Калуга, Тула и Троице-Сергиева лавра. Санкт-Петербург, 1897.
С. 487
Оригинал
нашей, —-убійстве№, основанномъ на томъ недобромъ замыслѣ, чтобы создать нѣкое вѣроисповеданіе, очень близкое по обрядности къ тому, которое намѣревались убить, но съ однимъ только существеннымъ измѣненіемъ, а именно: съ признаніемъ главенства не нашей восточной церкви, а далекаго папы римскаго. Простой народъ, массы, на обращеніе которыхъ рассчитывали, долженъ былъ, — такъ думали іезуиты, —не зам\тить измѣненйя мелкихъ формальностей и принять унію. Для составленйя плана этой новой религіи, іезуиты обратились къ луцкому епископу Кириллу Терлецкому, что и было имъ исполнено; въ 1592 году ему высказали сочувствіе другіе подкупленные и устрашенные епископы, а когда въ 1593 году на брестскую епископію возведенъ Поусій, то всѣмъ имъ удалось привлечь на свою сторону слабаго митрополита Михаила Рагозу, и въ 1595 году планъ унйи повезенъ на благословеніе папы въ Римъ. Это паломничество православныхъ епископовъ въ Римъ—-фактъ совершенно исключительный и роковой.
Въ 1596 году, по возвращенйи путешественниковъ изъ Рима, состоялся наконецъ, тотъ знаменитый соборъ въ Бресте, на которомъ узаконенъ великій расколъ западнорусской церкви, введена уня и достигнуто подчиненіе папѣ. Но какъ была она введена? Здѣсь совершилось совершенно то же, что съ люблинской политическою уніею; подобно тому, какъ тамъ съ небывалымъ цинизмомъ оставлены были за флагомъ все представители Литвы, такъ и здѣсь за унію высказывались только девять высшихъ духовныхъ чиновъ, а противъ неё тринадцать высшихъ (въ томъ числе$ два представителя восточныхъ патріарховъ) и при нихъ более ста священниковъ и монаховъ; обѣ стороны взаимно отлучили одна другую отъ церкви, но унйя все-таки была узаконена.
Вслѣдъ за утвержденіемъ религіозной уніи, начались, совершенно одновременно, съ одной стороны, извѣстные по исторіи подвиги такихъ людей, какъ Поцѣй, Терлецкій, Іосафатъ Кунцевичъ, съ другой—возгорѣлась, на весь ХУПП вѣкъ, страшная борьба Польши съ Малороссіей.
Одинъ изъ новейшихъ русскихъ исслѣдователей исторйи Польши, профессоръ Кареевъ, доказываетъ, что въ польской исторіографіи за послѣднее время совершился переворотъ, что вмѣсто романтической идеализаціи польской исторіи, — идеализаціи, начавшейся вслѣдъ за повстанйемъ 1830 года и доказывавшей, что Польша нечто совсѣмъ исключительное, единственное въ человѣчестве, нѣчто въ роде Мессіи, искупающего своею временною смертью грѣхи всего человѣчества, явился, вследъ\дъ за повстаніемъ 1863 года, другой взглядъ, болѣе правильный, а именно критическая оцѣнка причинъ паденія Польши и доказательствъ ея виновности. Это новѣйшее развитіе польской исторіи въ трудахъ Шуйскаго, Калинки, Корзона, Крашевскаго, Бобржинскаго и другихъ совершенно упразднило взгляды прежней школы Лелевеля и его послЕдователей. Если прежняя школа считала Польшу первымъ народомъ міра, новѣйшая, въ лицѣ Шуйскаго, говоритъ, напримѣръ, что, будучи однимъ изъ младшихъ народовъ, выступившихъ на арену цивилизаціи европейскаго Запада, «мы, поляки, стали въ собственныхъ глазахъ народомъ, опережающимъ весь Западъ развитіемъ у себя конституціонныхъ республиканскихъ формъ; изъ ошибокъ и заблужденйй поли-
Современная орфография
нашей. убийстве, основанном на том недобром замысле, чтобы создать некое вероисповедание, очень близкое по обрядности к тому, которое намеревались убить, но с одним только существенным изменением, а именно: с признанием главенства не нашей восточной церкви, а далекого папы римского. Простой народ, массы, на обращение которых рассчитывали, должен был, — так думали иезуиты, — не заметить изменения мелких формальностей и принять унию. Для составления плана этой новой религии, иезуиты обратились к луцкому епископу Кириллу Терлецкому, что и было им исполнено. в 1592 году ему высказали сочувствие другие подкупленные и устрашенные епископы, а когда в 1593 году на брестскую епископию возведен Поусий, то всем им удалось привлечь на свой сторону слабого митрополита Михаила Рагозу, и в 1595 году план унии повезен на благословение папы в Рим. Это паломничество православных епископов в Рим — факт совершенно исключительный и роковой.
В 1596 году, по возвращении путешественников из Рима, состоялся, наконец, тот знаменитый собор в Бресте, на котором узаконен великий раскол западнорусской церкви, введена уния и достигнуто подчинение папе. Но как была она введена? Здесь совершилось совершенно тоже, что с люблинской политической унией; подобно тому, как там с небывалым цинизмом оставлены были за флагом все представители Литвы, так и здесь за унию высказывались только девять высших духовных чинов, а против неё тринадцать высших (в том числе два представителя восточных патриархов) и при них более ста священников и монахов; обе стороны взаимно отлучили одна другую от церкви, но уния все-таки была узаконена.
Вслед за утверждением религиозной унии, начались, совершенно одновременно, с одной стороны, известные по истории подвиги таких людей, как Поцей, Терлецкий, Иосафат Кунцевич, с другой — возгорелась, на весь XVII век, страшная борьба Польши с Малороссией.
Брест. Новая церковь (во имя св. Николая) в крепости
Один из новейших русских исследователей истории Польши, профессор Кареев, доказывает, что в польской историографии за последнее время совершился переворот, что вместо романтической идеализации польской истории, — идеализации, начавшейся вслед за повстанием 1830 года и доказывавшей, что Польша нечто совсем исключительное, единственное в человечестве, нечто в роде Мессии, искупающего своей временной смертью грехи всего человечества, — явился, вслед за повстанием 1863 года, другой взгляд, более правильный, а именно критическая оценка причин падения Польши и доказательств её виновности. Это новейшее развитие польской истории в трудах Шуйского, Калинки, Корзона, Крашевского, Бобржинского и других совершенно упразднило взгляды прежней школы Лелевеля и его последователей. Если прежняя школа считала Польшу первым народом мира, — новейшая, в лице Шуйского, говорит, например, что, будучи одним из младших народов, выступивших на арену цивилизации европейского Запада, «мы, поляки, стали в собственных глазах народом, опережающим весь Запад развитием у себя конституционных республиканских форм, из ошибок и заблуждений