Историческая критика

Объект разбора: М. Грушевський. «Історія України-Руси». Т. II: XI–XIII вік. Вид. 2-ге, розширене. Львів, 1905.

Позиция рецензента: современный историк-медиевист, оценивающий текст с дистанции в 120 лет — с учётом археологии XX–XXI вв., развития источниковедения летописания, новой историографии «Древней Руси» и постколониальной критики национальных исторических схем.

---

1. Общая оценка: чем этот том остаётся ценным

Прежде чем перейти к критике, следует зафиксировать масштаб сделанного, иначе критика будет несправедливой.

Второй том «Истории Украины-Руси» — это не популярный нарратив, а исследовательская монография с полным научным аппаратом. Структура тома сама по себе аргумент: 551 страница текста, 34 страницы отдельных источниковедческих «Приміток» (16 экскурсов), реестр киевских князей, семь генеалогических таблиц, три исторические карты с 12 страницами комментариев к ним, указатель имён и предметов. Для 1905 г. — и для украинской историографии, тогда не имевшей ни университетской базы в Российской империи, ни государственной поддержки, — это работа европейского уровня.

Три вещи в этом томе выдержали проверку временем особенно хорошо.

Первое — методологический сдвиг от «истории князей» к истории земель и общества. Решение отдать половину тома «специальным обзорам» отдельных земель (главы IV–VII) вместо продолжения летописной хроники было для своего времени новаторским. Современная медиевистика пришла к тому же — региональная история Руси, изучение отдельных «земель» как самостоятельных политических организмов, стало мейнстримом лишь во второй половине XX в. (работы А. Насонова о «Русской земле», позднее — региональные исследования по Галицкой, Черниговской, Смоленской землям). Грушевский сделал это на полвека раньше.

Второе — качество источниковедческой работы. Автор постоянно работает с расхождениями между источниками, а не подгоняет их под нарратив. Показательный пример — разбор «завета Ярослава» (с. 48–49): Грушевский прямо ставит вопрос, не является ли предсмертное поучение литературной конструкцией позднейшего книжника, поскольку оно «дуже відповідає політичним ідеалам сучасної суспільности, отже могло бути вложене в уста Ярослава кождим сучасним книжником». Это добротная критика источника, и вывод (в поучении нет ничего, что противоречило бы позиции самого Ярослава) сформулирован осторожно. Другой пример — с. 350, где автор в примечании фиксирует, что известие о поступке Владимира Глебовича «пробували змінити поправками (Татіщев III, 253, Арцибашев 1427), але се безпотрібне»: явное указание на позднюю «отредактированную» традицию Татищева, к которой Грушевский относится с должным скепсисом.

Третье — отделение политического распада от культурного упадка. Вводный тезис тома о «механическом» и «химическом» процессах — что политическая дезинтеграция сопровождалась интенсификацией внутренней жизни земель — сегодня является общепринятым. Историография XX в. окончательно отказалась от концепции «феодальной раздробленности как упадка»; современные работы говорят о периоде городского, культурного и экономического подъёма. Грушевский сформулировал это в 1905 г. чётко и вынес в первый абзац книги.

---

2. Точность фактов и генеалогии

Фактографический и генеалогический материал тома в основе своей надёжен. Династическая канва Рюриковичей XI–XIII вв. реконструирована по летописям и в главных линиях совпадает с современными сводами. Семь генеалогических таблиц (общая генеалогия, линии Изяслава, Святослава и Всеволода Ярославичей, Мстислава и Юрия Мономаховичей, Ростислава Изяславича) построены корректно; принципиальных ошибок в них не обнаруживается.

Хронологический костяк — 1015, 1024, 1036, 1054, 1068, 1078, 1097, 1113, 1125, 1132, 1169, 1203, 1223, 1240 — соответствует современным датировкам. Там, где датировка спорна, автор выносит вопрос в отдельное примечание (№ 4 — «Дати Романового походу на Київщину і київського погрому»), что методологически безупречно.

Вместе с тем несколько позиций требуют корректировки в свете позднейших исследований.

2.1. Гибель Бориса и Глеба

Грушевский следует летописной версии о виновности Святополка, отводя вопросу отдельные разделы (с. 5–7). Уже с начала XX в. в историографии существует альтернативная гипотеза, восходящая к скандинавской «Эймундовой саге», о причастности Ярослава к гибели Бориса. Дискуссия не завершена и сегодня, и ни одна из версий не доказана; однако современное изложение обязано представить её как открытую проблему. У Грушевского эта альтернатива не получает того веса, которого заслуживает, — что объясняется общим для его поколения доверием к летописной канве там, где она внутренне непротиворечива.

Существенно и то, что цикл о Борисе и Глебе — агиографический по своей природе, и его политическая тенденция (легитимация Ярослава) сегодня учитывается как фактор, влияющий на само содержание известий.

2.2. Датировка и стратификация летописей

Здесь — главное расхождение с современной наукой, и оно системное. Грушевский работает с Ипатьевской летописью (постоянные ссылки «Іпат. с. 425», «Іпат. с. 439» и т. д.) преимущественно как со связным источником, различая редакции, но не располагая тем инструментарием текстологического расслоения, который дала последующая наука.

После работ А. Шахматова (чьи основные труды по истории русского летописания выходили как раз в 1900–1910-х гг. и позднее), а затем М. Присёлкова, Д. Лихачёва, А. Насонова, Б. Клосса и современной текстологии, «Повесть временных лет» и киевское летописание XII в. читаются как многослойные конструкции с выявляемыми редакционными пластами и политическими тенденциями каждого свода. Многое из того, что Грушевский принимает как связное свидетельство, сегодня требует предварительного вопроса: к какому слою и к чьей политической позиции принадлежит данное известие.

Это не ошибка автора — это граница состояния науки его времени. Но практическое следствие для читателя таково: фактические реконструкции тома нужно сверять с современными комментированными изданиями летописей, особенно там, где речь идёт о мотивировках, оценках и речах персонажей.

2.3. «Україна» 1187 года

Пассаж на с. 350 — один из самых цитируемых в томе. Грушевский корректно фиксирует: Переяславщина была «пограничною маркою, оборонною границею руської кольонізації з степом», и именно к ней в источниках впервые приложено «славне пізнійше імя України» — в известии о смерти Владимира Глебовича: «о немже Украина много постона».

Само чтение источника здесь точное. Но интерпретационная рамка требует оговорки. В контексте общей схемы книги это упоминание работает как звено, связывающее домонгольскую эпоху с новоевропейской украинской нацией. Современная лингвистика и историческая семантика показывают, что в летописном употреблении XII–XIII вв. «оукраина» — нарицательное существительное со значением «пограничье, окраинная земля», применявшееся к разным регионам, а не самоназвание территории или народа. Превращение этого термина в национальный топоним — процесс существенно более поздний.

Осторожность самого Грушевского здесь выше, чем у многих его последователей: он говорит именно о «приложении имени» к пограничной марке и о нескольких случаях его встречаемости. Но композиционное место этого сюжета в национальной схеме придаёт ему вес, которого источник сам по себе не несёт.

2.4. Археология

Тому объективно не хватает археологической базы — и автор это осознаёт. На с. 298 он прямо пишет: «наші відомости й археольоґічні матеріали не йдуть назад далі кінця X в.». Раскопки Киева, Чернигова, Галича, Новгорода, Любеча, Изяславля, работы по древнерусскому городу, дендрохронология, нумизматика и археология степи дали в XX в. корпус данных, радикально изменивший представления о материальной культуре, урбанизации, ремесле и торговле. Разделы о городах (Киев и его части, Вышгород, Белгород, Переяслав, Галич и его памятники, Львов, «скальні городи й печери Галичини» — примечание № 13) сегодня следует читать как историографический памятник, а не как справочник.

---

3. Историографические мифы и романтизация

По меркам своего времени Грушевский на удивление мало романтизирует. Это трезвый, местами сухой аналитический текст, свободный от героического пафоса, характерного для национальных историографий XIX в. Более того, он неоднократно демонтирует романтические конструкции — в том числе те, которые были бы ему идеологически выгодны.

Самый показательный пример — оценка веча. Народнический тезис требовал бы апологии общинного самоуправления. Вместо этого на с. 295–297 автор пишет, что политическим идеалом тогдашнего общества было «найти такого князя», которому можно довериться и «на тім заспокоїти ся» — и добавляет с горькой иронией: «від котрої, як бачимо, не далеко втекла наша теперішня». Он констатирует, что даже популярные князья, как Изяслав, использовали свою популярность в интересах эгоистической политики; что общество «не спромагалась» на организационную работу и «мовчки корилась нехилому князю, поки не наставала нагода „учинити лесть над ним“»; что главным недостатком вечевой деятельности была «її принадковість, залежність від обставин», из-за чего она оставалась явлением чрезвычайным. Это анти-романтическая, самокритичная позиция.

Второй пример — отделение легенды от известия. Автор специально выделяет «Бонякову леґенду» (с. 83), легенду об основании Переяслава (с. 352), «історичну і поетичну традицію» войн Ярослава (с. 15), «літературне оброблення» эпизода с убийством Игоря (с. 157) — то есть маркирует литературные наслоения как отдельный предмет анализа, а не смешивает их с фактографией.

Тем не менее ряд конструкций тома сегодня квалифицируется как проблемные.

3.1. Континуитет как рамка

Главный историографический тезис Грушевского — прямая преемственность: Киевская Русь → Галицко-Волынское государство → украинский народ. Он заявлен в предисловии: Галицко-Волынское государство было «політичною й культурною спадкоємницею Київської» и продлило самостоятельную государственную жизнь украинско-русских земель ещё на столетие после упадка Киева.

Этот тезис был сформулирован в прямой полемике с имперской схемой, выводившей линию Киев → Владимир → Москва, и как полемический ход он методологически законен: он показал, что «общерусская» схема есть конструкция, а не данность. Знаменитая статья Грушевского «Звичайна схема „русскої“ історії й справа раціонального укладу історії східного слов'янства» (1904) — программное изложение этой позиции, и второй том написан в её логике.

Проблема в том, что обе схемы — имперская и национальная — разделяют общую посылку: что средневековая политическая общность должна иметь единственного законного наследника среди наций Нового времени. Современная медиевистика от этой посылки отказалась. Киевская Русь рассматривается как общее наследие, из которого путями, не сводящимися к прямой преемственности, вышли несколько народов и государственных традиций; население XI–XIII вв. не обладало национальным самосознанием в модерном смысле; политические и этнокультурные границы того времени не совпадают с современными.

Применительно к тому это означает: анализ конкретных земель у Грушевского прочен, а рамка, в которую он его вставляет, телеологична. Материал главы IV о Киевщине или главы VII о Галичине сохраняет ценность независимо от схемы; сама же схема — продукт своего историографического момента.

3.2. Проекция терминов «народ» и «громада» в XI–XIII вв.

Народнический подход, унаследованный Грушевским от Костомарова и школы украинской демократической историографии, ведёт к употреблению категорий «народ», «громада», «суспільність» применительно к домонгольской эпохе с большей плотностью значения, чем позволяет источник. Летописное «кияне» — это, как правило, городская верхушка, «мужи», а не население земли; вечевые собрания были инструментом влиятельных групп.

К чести автора, он сам делает эту оговорку — и в очень точной формулировке (с. 297): описанные политические выступления «мусимо головно класти на рахунок земської великоміської аристократії», тогда как автономистское движение видно «головно по дрібнійших провінціональних громадах». То есть Грушевский осознаёт различие между городской аристократией и «громадой» и предупреждает читателя. Но общая интонация тома — сочувствие «громаде» как коллективному субъекту — заметно сильнее, чем эта оговорка, и в восприятии читателя перевешивает её.

3.3. Боярство Галичины

Раздел о политической программе галицкого боярства (с. 476–482) — блестящий по аналитике и одновременно самый уязвимый по методу. Грушевский формулирует программу боярства в виде четырёх чётких пунктов, будто перед нами партийная платформа: не дать укорениться никакой русской династии; особо не допустить Данила; шахуя претендентов, вести к максимальному ослаблению князей; свести княжескую власть к номинальной, «а як можна — то й зовсім без князя правити землею».

Такой реконструкции нет ни в одном источнике — это модель, выведенная автором из совокупности поступков. Он честно оговаривает её ограничения («боярство не все разом ішло до осягнення сеї проґрами. Не всі однаково радикально і безоглядно стреміли до власти»), а в примечании фиксирует прямое летописное свидетельство о расколе: «мужи же галичкии не бяхуть вси в одной мысли». Более того, он сам отмечает тенденциозность источника: репрессии Романа «побільшені певно польським хроністом» — то есть учитывает искажение со стороны Кадлубка (разбору его рассказа посвящено отдельное примечание № 11).

И всё же уровень концептуализации — «класові змагання», «боярська політика», «політичні напрями серед них» — привносит в XIII в. язык политической борьбы Нового времени. Современный историк построил бы то же рассуждение осторожнее, говоря о ситуативных коалициях знатных родов, а не о программе сословия.

3.4. Степь

Глава VIII заслуживает отдельной похвалы: включение истории черноморских степей в историю Украины как органической части, а не «внешнего фактора», предвосхищает подходы XX в. — от школы кочевниковедения до концепций фронтира. Автор пишет о культурных влияниях Руси на половцев (с. 537), о половецкой колонизации на Руси (с. 534), о Чёрных Клобуках как тюркских колонистах, об их быте и культуре, и ставит вопрос об их влиянии на украинский этнический тип (примечание № 16). Это ровно противоположно бинарной схеме «оседлая Русь против дикой степи».

Ограничение здесь фактологическое, а не концептуальное: сведения о монголах (Темуджин, раздел его державы, поход Бату, устройство орды на Черноморье) опираются на доступную в 1905 г. литературу и не учитывают позднейшего корпуса восточных источников — персидских, китайских, арабских, — введённого в оборот в течение XX в.

---

4. Политическая и национальная предвзятость автора

Контекст, без которого оценка невозможна

Том вышел во Львове в 1905 г., «накладом автора», в типографии Научного общества имени Шевченко. Каждая деталь этого выходного листа значима. Грушевский, уроженец Российской империи, работал в Галичине (Австро-Венгрия), потому что в Российской империи украиноязычная научная публикация была невозможна: Валуевский циркуляр 1863 г. и Эмский указ 1876 г. запрещали украинское печатное слово. Издание за собственный счёт означает отсутствие институционального финансирования.

Иными словами, перед нами не нейтральная академическая работа, а научный проект, выполняющий одновременно функцию национального самоутверждения. Это обстоятельство не отменяет научной ценности тома, но объясняет его архитектуру.

В чём предвзятость проявляется

1. Отбор и композиция. Предвзятость Грушевского выражается не в фальсификации фактов — их он излагает добросовестно, — а в отборе, пропорциях и рамке. Само решение написать историю «Украины-Руси», а не «Руси», уже есть тезис. Земли, вошедшие в состав будущей Украины, получают подробные монографические обзоры; северо-восточные земли присутствуют в основном как внешний фактор — через политику Андрея Боголюбского, «интригу Всеволода Суздальского», «емуляцію з Суздалем» черниговских князей. Новгород и Владимиро-Суздальская земля не получают равновеликих обзоров, хотя для истории Руси XII в. они не менее значимы.

2. Оценочная лексика в отношении северо-востока. Погром Киева 1169 г. Андреем Юрьевичем и вывоз им вышгородской иконы описаны с отчётливым осуждением: он «викрав чи забрав славний образ». Показательно, однако, что тем же тоном описан и король Данило, который, строя кафедру в Холме, «позабирав образи з Київа, з фамілійного монастиря св. Федора». То есть автор применяет одинаковую мерку к «своему» и «чужому» князю — это существенно смягчает обвинение в тенденциозности.

3. Полемическая заострённость против имперской схемы. Второй том написан вскоре после программной статьи 1904 г. и служит её развёрнутым доказательством. Полемическая задача — показать, что «обычная схема русской истории» произвольна, — местами ведёт к зеркальной жёсткости: одна линия преемственности заменяется другой, вместо отказа от самой идеи единственного наследника.

4. Чего в томе нет. Здесь важно быть точным. В тексте отсутствуют этнический эссенциализм, расовые концепции, изображение соседних народов как враждебных по природе. Отношения с Польшей, Венгрией, Византией излагаются как обычная дипломатия и обычные конфликты, с вниманием к тенденциозности иностранных источников (польский хронист «побільшив» репрессии Романа; рассказ Кадлубка о реституции галицкого князя Казимиром вынесен в отдельный критический экскурс). Для 1905 г. — года, когда европейская национальная историография охотно оперировала «национальным характером» и «исторической миссией», — это заметная сдержанность.

Итоговая оценка предвзятости

Грушевского корректно характеризовать не как фальсификатора и не как объективиста, а как учёного с ясно заявленной национальной программой, который в рамках этой программы работал добросовестно. Его схема тенденциозна на уровне рамки; его фактология — как правило, честна; его источниковедение для своего времени первоклассно; его самокритичность (в оценке веча, в оговорках о боярстве и о «великоміській аристократії») выше среднего уровня эпохи.

---

5. Практические рекомендации читателю

1. Использовать том как историографический памятник и как справочник по региональной истории, а не как актуальное изложение. Обзоры земель (главы IV–VII) сохраняют ценность в части летописной фактографии и топографии; выводы требуют сверки.

2. Проверять все летописные реконструкции по современным комментированным изданиям и по литературе о стратификации летописных сводов (Шахматов и последующая текстологическая традиция). Особенно — мотивировки, речи и оценки персонажей.

3. Полностью заменять археологические разделы современными данными: город, ремесло, торговля, планировка Киева и Галича, материальная культура степи.

4. Читать «Примітки» (с. 552–585) наравне с основным текстом. Шестнадцать экскурсов — о литературе к истории Киевского государства, об источниках кампании 1018 г., о противоречиях источников о походе 1043 г., о датах Романова похода, о польской оккупации Берестейско-Дорогичинской земли, о рассказе Кадлубка, о русско-польско-венгерском пограничье, о черноклобуцкой колонизации — содержат наиболее строгую часть работы автора и показывают его метод лучше, чем нарратив.

5. Держать в уме рамку. Там, где текст переходит от анализа к синтезу — особенно в вводных и заключительных разделах глав, — работает национальная схема 1904–1905 гг. Это не повод отвергать анализ, но повод отделять его от рамки.

6. Учитывать издательскую историю. Это второе издание (1905), расширенное относительно первого (1899): обзоры западноукраинских земель перенесены сюда из третьего тома, мелкие примечания сведены под текст, добавлена новейшая литература. Сам автор оценивает объём новизны скромно: «Їх вправді не богато — історія Київської держави мало студіюєть ся останніми часами; те що я від себе міг нового принести до сеї книги, теж переважно належить до другорядних детайлів». Для текстологической работы важно указывать, с каким изданием ведётся сверка. Автор также просит учитывать типографские погрешности, указанные в конце книги (с. 613).