Историческая критика
Что из выводов Барбашева подтверждается современной наукой, где сказывается имперская оптика «западнорусской» школы и как сегодня читают Кревский акт 1385 года.
Общая оценка
Для 1885 года книга Барбашева — исследование высокого профессионального уровня. Автор работает не только с летописями и поздними хрониками, но и с дипломатическими актами, письмами, печатями, изданиями прусских источников и *Codex epistolaris Vitoldi*. Он различает свидетельство и позднейшую интерпретацию, отмечает противоречия хронологии и посвящает спорным вопросам отдельные приложения. Поэтому фактический каркас — борьба Кейстута и Ягелло, два обращения Витовта к Ордену, соглашение 1392 года, централизация, Ворскла, Виленско-Радомский акт и война 1409-1411 годов — в целом выдержал проверку временем.
Факты и генеалогия
Ядро генеалогии Гедиминовичей передано верно: Витовт — сын Кейстута и двоюродный брат Ягелло; Ягелло, Скиргайло, Свидригайло, Андрей Полоцкий и другие Ольгердовичи образуют конкурирующую ветвь. Точность снижается там, где сам средневековый материал неоднозначен: ранние уделы сыновей Гедимина, даты рождений, последовательность некоторых крещений, титулы и объем полномочий князей. Современный историк предпочел бы говорить не о раз и навсегда установленной «лестнице» титулов, а о меняющемся наборе патримониальных прав, наместничеств и договорных полномочий.
Показателен вопрос о Скиргайло. Барбашев справедливо сомневается в простой формуле «Скиргайло был великим князем», однако современная реконструкция тоже не сводится к одному ярлыку: он был назначенным Ягелло правителем/наместником, а соглашение 1392 года изменило фактическое соотношение сил, не дав исчерпывающей конституционной формулы. Исследование Юрате Кяупене описывает эти отношения как внутреннее урегулирование между Гедиминовичами и первый документированный успех Витовта в борьбе за первенство (Kiaupienė, *Formation and Transformations of Dynastic Ties*).
Крево и характер польско-литовской связи
Барбашев, как многие историки XIX века, склонен описывать события через борьбу «присоединения» и «независимости». Сегодня Кревский акт 1385 года чаще трактуют как ратификацию брачно-династического соглашения, а возникшую в 1386 году конструкцию — как изменчивую составную монархию, где два политических организма имели общего государя, но не сливались мгновенно. Подлинность акта в современной науке в целом принимается, однако выражение *applicare* не дает основания механически переносить на 1385 год позднейшую модель инкорпорации. Такая интерпретация подробно изложена в современном обзоре Кяупене (там же).
«Русская» Литва и язык государства
Самое заметное ограничение книги — перенос национальных категорий Российской империи XIX века в XIV-XV столетия. Барбашев называет восточнославянское население Великого княжества «русским» и отсюда иногда делает вывод о почти русском характере государства. Население русинских земель действительно составляло значительную часть подданных, православие было массовой конфессией, а язык, называвшийся в источниках *руским* (*ruski*), широко использовался в канцелярии. Но современная лингвистика обычно называет его русинским/рутенским и подчеркивает, что это не тождественно современному русскому языку; параллельно действовали латинский, немецкий, польский, литовский и татарский письменные каналы. Хороший современный обзор терминологической проблемы дан в кембриджском издании о многоязычии (Pavlenko, *Multilingualism and History*, excerpt).
Поэтому формула Барбашева «русский язык был государственным, придворным и народным» слишком всеобъемлюща. Точнее говорить о важнейшем канцелярском языке многоязычной составной державы. Не доказывают этничность Вильны и отдельные экзонимы, гидронимы или упоминания «русских» рядом с «литовцами»: средневековые этнонимы, конфессия, язык права и политическая лояльность не совпадали автоматически.
Эта оптика была не только личной особенностью автора. Исследование имперской топонимической политики показывает, что после 1830-х годов концепция Великого княжества как «другой Руси» стала нормативной частью официальной российской историографии (Mastianica et al., *Urban History*). Барбашев критичнее многих современников, но полностью за пределы этой рамки не выходит.
Конфессиональная и политическая предвзятость
Католическое крещение Литвы и польское влияние автор нередко рассматривает прежде всего как угрозу православной «русской народности». Реальные правовые различия между католической и православной знатью существовали и позднее были закреплены, но социальная практика была подвижнее: православные князья продолжали занимать крупные позиции, династические браки пересекали конфессиональные границы, а политика Витовта зависела не только от веры, но и от контроля уделов, военных ресурсов и личной верности. Современный синтез также отмечает и экспансию Витовта, и ограничения православных, особенно в контексте последующих актов (Encyclopedia of Ukraine: Vytautas).
Психологизация Витовта
Барбашев часто объясняет поведение князя «честолюбием», «коварством», «непостоянством» или личной энергией. Такие характеристики не бессмысленны, но современная политическая история сильнее акцентировала бы институциональные ограничения: династическое право, заложников, обмен землями, вассальные клятвы, мобильность дружин, переговоры с боярскими группами и необходимость подтверждать власть соглашениями. Многократная смена союзов была не только свойством характера Витовта, но и нормальным инструментом политики пограничной составной монархии.
Ворскла и Грюнвальд
Поражение 1399 года на Ворскле и его политический эффект у Барбашева переданы в основном верно: катастрофа ослабила восточную программу Витовта и подтолкнула его к новому соглашению с Польшей (Encyclopedia of Ukraine: Vorskla and Vytautas). Численность армий, точные планы и степень контроля Витовта над степными союзниками остаются намного менее надежными, чем политический итог.
Описание Грюнвальда неизбежно зависит от противоречивых нарративов. Поздняя польская традиция, прежде всего Длугош, говорила о бегстве литовского крыла; часть современной литературы принимает реконструкцию преднамеренного ложного отступления. Свен Экдаль привел сильные аргументы в пользу тактического маневра и показал национально-политическую нагрузку версии Длугоша (Ekdahl, *The Turning Point in the Battle of Tannenberg*). Однако из-за характера источников формулировку следует оставлять вероятностной, а не превращать ее в новую несомненную легенду. Победа была результатом коалиционной армии и согласования ролей Ягелло и Витовта, а не подвигом одного национального контингента.
Мифы, романтизация и итог
Барбашев не романтизирует Витовта в прямом смысле: он охотно показывает измены, насилие и неудачи. Но он романтизирует масштаб личности и склонен сводить развитие огромного многоэтничного пространства к воле одного правителя. Одновременно книга несет политическую предвзятость «западнорусской» школы: русинское большинство и канцелярская традиция превращаются в аргумент о национальной сущности государства, а польско-католическое влияние — в почти неизбежную угрозу.
Современное чтение должно сохранить сильные стороны Барбашева — документальность, хронологическую дисциплину, интерес к договорным формулам — и отказаться от трех анахронизмов: отождествления русинов с современной русской нацией, понимания династической связи как простого поглощения и объяснения политики прежде всего национальным характером. После этой поправки труд остается ценным не только как собрание фактов о Витовте, но и как источник по истории самой медиевистики конца XIX века.