Предисловие издателей 1767 года

Русская рукописная Летопись по Никонову списку, точное, верное и, следовательно, всякого доверия достойное издание которой здесь представляется, состоит из двух томов в обычный лист, писанных на тряпичной бумаге; из них первый содержит 1362, а второй 902 страницы. Она начинается совершенно так же, как и прочие летописи, называемые Несторовыми, то есть от самого начала нашей отечественной истории, а продолжается до 1630 года, или до середины царствования царя Михаила Фёдоровича. Последняя часть второго тома, начинающаяся взятием Сибирского царства и составляющая по объёму лишь девятую часть всего сочинения, отделяется от прочих особым наименованием Нового летописца; впрочем, и она писана той же рукою, что и первые части.

Это великое сочинение, содержащее в себе непрерывное течение самых достопамятнейших происшествий, какие только на протяжении более чем восьми веков могли случиться в Российском государстве, Императорская Академия Наук, вознамерившись изданием оного передать его во всенародное употребление, за благо рассудила — как для большего удобства тех, кто станет его покупать, так и для облегчения издателей — выпустить его в VIII частях разной величины.

ПЕРВАЯ эта часть представляет историю России почти за два с половиной века, от начала монархии вплоть до кончины Всеволода I Ярославича, то есть от 862 года до 1094 (по подлиннику с 1-й по 193-ю страницу).

ВТОРАЯ часть будет содержать двенадцатый век, начиная от Святополка II Изяславича, то есть от 1094 года, до кончины Юрия II Всеволодовича, или до Батыева нашествия, бывшего в 1237 году (по подлиннику с 193-й по 557-ю страницу).

ТРЕТЬЯ часть будет содержать историю тринадцатого и половины четырнадцатого века, от Ярослава II Всеволодовича, то есть с 1238 до 1362 года — время, когда татары были полновластными обладателями над Россией (в подлиннике с 557-й по 770-ю стр.).

ЧЕТВЁРТАЯ и ПЯТАЯ части будут содержать жизнь только трёх великих князей, то есть Дмитрия Ивановича Донского, Василия Дмитриевича и Василия Васильевича Тёмного, которые один после другого княжили в течение целого века, то есть с 1362 года по 1462 (в подлин. с 770-й стр. по 1362-ю, то есть до конца первого тома).

ШЕСТАЯ и СЕДЬМАЯ части представят историю самодержцев, следовавших один за другим в течение полутора веков, начиная её с великого князя Ивана Васильевича, то есть с 1462 года, и продолжая до кончины царя Фёдора Ивановича, то есть до 1598 года (в подлин. от начала второго тома по 648-ю стр.). Наконец,

ВОСЬМАЯ часть будет заключать в себе Новый летописец, состоящий из 422 кратких глав; из них первые 58 содержат разные дела, происходившие ещё при царе Иване Васильевиче и сыне его Фёдоре Ивановиче, а затем в 59-й главе начинается царствование Борисово; продолжается же эта часть до 1630 года (по подлиннику с 649-й по 902-ю страницу).

Письмо этого списка скорописное, однако достаточно чёткое. Каждая его страница состоит из 32 строк. Годы, заглавия и начальные буквы всех статей писаны киноварью. От начала и до самого конца (кроме лишь одного последнего листа первого тома, который прежде был потерян, а затем другим восполнен) он писан одною рукою и, по-видимому, в середине прошедшего века. Он был исправлен другою, столь же древнею или, по крайней мере, не слишком новою рукою, которою исправлены погрешности и приписаны слова и целые строки, пропущенные первым писцом.

Сочинитель, или, лучше сказать, собиратель этой книги неизвестен. Но поскольку нужно было какое-нибудь имя для наименования этого списка и для отличия его от других, весьма от него отличающихся, то я назвал его НИКОНОВЫМ списком единственно по той причине, что он подписан внизу по листам, с 1-й страницы по 57-ю, известным патриархом НИКОНОМ (который родился в 1613 году, а умер в 1681), собственною его рукою и следующими словами:

„В лето 7169 [1661] сию книгу положил в дом свя- „того живоносного Воскресения Господа Бога и Спаса на- „шего Иисуса Христа, Нового Иерусалима, смиренный НИ- „КОН, Божиею милостию патриарх. А кто восхочет „её присвоить, как Ахар, сын Хармиев, или утаить, „как Анания и Сапфира, — да отнимет от него Господь „Бог святую свою милость и затворит двери святых „щедрот своих; и да придёт на него неблагословение, „и клятва, и казнь Божия душевная и телесная в нынеш- „нем веке, и в будущем вечная мука. А кто это писа- „ние каким-либо злым умыслом выскоблит из книги „сей — да изгладит его имя Господь Бог из книги жи- „вотной.“

А что он не был собран во времена Никона, но что большая его часть гораздо древнее тех времён, видно из того, что он от начала первого тома по 535-ю страницу второго тома почти слово в слово (исключая лишь правописание и некоторые малые отличия в словах) сходствует с большим, или Патриаршим списком, который доведён до 1549 года и, по-видимому, писан в то же время. Я говорю только о времени, в которое писан этот Патриарший список; а что до времени, в которое он сочинён, он может быть ещё и древнее.

Следовательно, то же можно сказать и о Никоновом списке.

Из семи русских летописей, собственно так называемых, то есть не включая в это число степенных книг, хронографов, удельных летописцев и многочисленных других исторических записок, находящихся в Императорской Библиотеке, этот НИКОНОВ список имеет перед прочими четыре преимущества, которые склонили Академию Наук предпочесть его всем другим.

I. Он писан и просмотрен с достаточною исправностью: доказательством тому — малое число погрешностей, гораздо меньшее, нежели какое обыкновенно усматривается в книгах такого рода.

II. Он писан не столь древним языком, как другие: он избегал архаизмов [древних и неупотребительных наречий и словосплетений], он не столь порывист в своих повествованиях; следовательно, и те, кто особым образом древнему славянскому языку не обучался, могут понимать его почти всюду и черпать из него хотя не подробное и совершенное, однако достаточное познание о нашей истории.

III. Он полнее всех в отношении времени, до которого он простирается. Ни один другой список не доходит до XVII века. Радзивилловский касается лишь 1205 года; Воскресенский и Алатырский продолжаются не далее 1347 года; Новгородский доведён до 1441, а Патриарший до 1556 года. Софийский же, хотя и простирается до 1646 года, но по другим причинам меньшего внимания достоин, нежели все прочие.

IV. Он полнее и в отношении содержащихся в нём материй. Правда, в нём недостаёт некоторых и весьма важных документов — как, например, мирного договора, заключённого великим князем Игорем Рюриковичем с Константинопольским двором, и Русской Правды, обретающейся лишь в одном Новгородском списке, и прочего. Но в возмещение этого он содержит в себе множество таких повествований, ни малейшего следа которых не обретается в других списках и которые, однако же, должны входить в составление системы полной российской истории. Притом в других списках о многих вещах хотя и упоминается, но далеко не с такою подробностью и обстоятельностью, с какою те же вещи описываются в нашем.

Что же касается достоверности этой летописи, то о ней надобно рассуждать с разбором и не всё то принимать за историческую истину, что в этой книге находится. Ибо, во-первых, собиратель вовсе не знал никакой иностранной литературы, что повсюду видно из того способа, каким он изворачивал и делал почти неузнаваемыми иностранные имена. Во-вторых, нельзя на него вполне положиться в истории первых двух веков. Ибо хотя и неоспоримо, что он черпал из тех же источников, из которых черпали и все другие наши летописатели, то есть из Несторовой летописи, — однако, если сравнить его с древнейшими списками, как, например, с Радзивилловским и Новгородским, которые суть или сочинение самого Нестора, или хотя и других летописателей, но составлены с точнейшим ему следованием, — то обнаружится, что он взял себе в этом своём собирании излишнюю смелость. Вместо того чтобы быть ему верным Несторовым переписчиком, он весьма часто делался его истолкователем. Изменяя старинные Несторовы слова, он нередко давал им совсем другое значение; в иных местах прибавлял по собственному своему измышлению такие обстоятельства, которые придавали совсем иной вид находящимся у Нестора повествованиям; иногда же вмешивал истории, другим писателям вовсе неизвестные, в истинности которых до тех пор нельзя увериться, пока не найдутся они у какого-нибудь другого современного писателя.

Я счёл своим долгом объявить откровенно эти его недостатки. Они нисколько не умаляют превосходства этого списка, потому что всякий список имеет свои пороки; но они должны лишь сделать читателя осторожным и предуведомить его, что нельзя ожидать совершенной и вполне верной российской истории до тех пор, пока множество списков разных веков и различных писателей не будут между собою сравнены.

Этого о рукописном списке будет довольно; теперь приступим к печатному.

Императорская Академия Наук, поручив попечение об его издании мне и господину переводчику Семёну Башилову, тем самым обязала нас:

„прилагать всевозможное старание, чтобы следовало „оно точно по всему подлиннику, сколь- „ко новый способ печатания дозволить „только может; чтобы в нём со- „всем ничего не изменять — ни в по- „вествованиях, ни в наречиях, ни „в словах, ни в буквах; чтобы ни- „чего к нему не прибавлять и ничего „в нём не убавлять, дабы печатный „список был совершенно сходен с „рукописным так, чтобы тот, кто „будет иметь печатный, в отношении „всякого слова и всякой буквы мог бы на „него полагаться с такою же смелостью, „как если бы имел у себя и рукописный. В „прочем же мы обязаны расположить „его так, чтобы через рассудитель- „ную расстановку знаков препинания и разделение „статей и лет чтение, понимание „и употребление этой книги сделались „сколь возможно легчайшими и „удобнейшими.“

Повинуясь повелению Императорской Академии, сохраняя почтение к древним летописям, которые должны почитаться как источники всего того, что ни есть истинного в истории нашего Отечества, и подражая славнейшим иностранцам, которые все три века тому назад в издании греческих и римских древних писателей таким же образом поступали, — мы всеми силами старались свято соблюдать эти хотя и многотрудные в исполнении, но премудрые и весьма нужные правила. Мы во всём том дали отчёт Академии; повторяем его и здесь пред лицом всей просвещённой публики. Всякий может учинить о сем самое строжайшее испытание: подлинник хранится в публичной Императорской Библиотеке; всякий может его видеть и с нашим изданием сличить. Для этого и страницы подлинника всюду обозначены на полях нашего издания.

Печатание производилось с копии, которую г. Башилов писал своею рукою. Всякий лист правился по крайней мере четыре раза, и всякий сличался не только слово в слово, но и от буквы до буквы с подлинником — и мною, и г. Башиловым, и совместно, и каждым в отдельности. Мы всюду с всевозможною точностью держались правописания самого списка: не ставили мы самовольно ни ъ вместо ь, ни і вместо и, ни з вместо ѕ и прочего, когда того не находилось в самом списке. Если же мы и в соблюдении столь маловажных мелочей были столь совестливы, то думаем иметь право почитаться ещё более такими в отношении важнейших случаев и целых слов.

Однако новый способ печатания принудил нас сделать некоторые маловажные перемены. Во-первых, недоставало у нас многих букв и знаков, употребляемых в славянском письме. Мы не могли отличать двоякого е, у и о от простых; иногда надобно было нам употреблять две буквы там, где в подлиннике находилась только одна (например, пс, кс и прочее); мы не имели ерика, ни знаков, употребляемых для обозначения тысяч, вместо которых мы употребляли апостроф (так, например, ѕ’ значит 6000). Во-вторых, мы принуждены были дополнять сокращения, весьма употребительные в этом нашем списке; однако мы всегда старались дополнять их сообразно с дополнениями самого списка, когда он те же слова писал без сокращений.

Особенное правописание этого списка поразит без сомнения глаза тех, кто механически привык к правописанию нашего времени; однако не должно считать его таким, которое происходило бы единственно от невежества писца. Ибо правила всякого правописания суть по большей части произвольные: вымыслы грамматиков их изобрели, случай вводит их в употребление и продолжает в течение некоторого времени, а другой случай и новые вымыслы их истребляют. Мы теперь удивляемся правописанию наших предков; но может статься, что наше правописание ещё более странным будет казаться нашим потомкам. Некогда предлоги соединялись со своими падежами, как это делается в восточных языках, а ныне мы их отделяем; может быть, придёт и такое время, в которое их опять станут соединять.

В этом издании находятся некоторые погрешности в словах, а также целые места невразумительные, которые я, повинуясь вышеупомянутым правилам, оставил так, как они были в подлиннике. Если то, как их поправить надобно, весьма очевидно и неоспоримо (например, на 122-й стр., 17-я строка, написано лиши, читай лити; стр. 110, строка 21, написано лтица, читай лища, и прочее), то внимательный читатель оттого, что они не поправлены, ничего не потеряет, потому что он может это сделать сам во время чтения. Если же это будет трудно и сомнительно, то я, поправляя их, мог бы и ошибиться, и потому надлежало бы мне прилагать и причины своих поправок, то есть надлежало бы к этому изданию присоединить и комментарий; но это было бы против намерения Императорской Академии Наук, притом не стоило бы и труда делать комментарии, не сравнив прежде множества списков между собою. Весьма часто случается, что критики, желая истребить погрешности, делают новые ошибки и тем совсем отнимают у читателя возможность добраться до истинного текста. Погрешность в слове Вкакасийския (стр. 4, строка 14) по видимости ничего не стоит: смелый издатель тотчас бы вместо того написал Кавказския; но он бы весьма обманулся.

Невразумительные места чаще попадаются в повествованиях, взятых из византийских писателей и касающихся греческой истории (все они напечатаны мелкими буквами, дабы с первого взгляда можно было отличить их от всего прочего, собственно к российской истории принадлежащего). Многие из этих мест могут быть впредь поправлены по Патриаршему списку; но много останется и таких, невразумительность которых до тех пор пребудет неустранимой, пока они не будут сличены с тем греческим писателем, из которого переведены.

Поправки, находящиеся в подлиннике, причиняли нам иногда немалое затруднение. Мы не могли всегда им следовать, потому что попадалось много и таких мест, в которых старый текст был без всякого сомнения исправнее новой, единственно по невежеству учинённой поправки. Например, на стр. 32, строка 2, старое и правильное слово было имовит, а поправлено домовит; на стр. 35, строка 22, было драгое, а поправлено без рассуждения другое, и прочее. В таком случае мы положили себе за правило следовать тому, что сходствовало с Патриаршим списком. Этот список был нам полезен во многих случаях: мы всегда справлялись с ним, когда находили в чём-нибудь хотя малейшее сомнение.

Знаков препинания во всех старинных книгах почти совсем нет. Но так как они весьма много придают ясности при чтении и так как одно и то же место делается либо внятным, либо тёмным, либо получает и совсем другой смысл единственно от расстановки знаков препинания, — то мы в этом поступали весьма осторожно; и дабы делать это всюду правильно, разбирали смысл каждого места со всяческой тщательностью.

Заглавия статей мы оставили так, как они были в подлиннике, хотя они и не всегда были исправны; и ставили мы их иногда на полях, а иногда вносили и в самый текст. Яснейшее же разделение статей мы сделали лишь тем, что при начале всякой новой материи начинали новую строку. Годы — и от сотворения мира, по-старому, и от Рождества Христова, по нынешнему счислению, — приложенные в начале каждой страницы, будут много способствовать более удобному употреблению этой книги. О прочих удобствах, сделанных нами для облегчения читателя, мы умалчиваем как о таких мелочах, которые едва ли заслуживают и подробного их перечисления, но которые, однако же, могли бы сделать это издание не столь упорядоченным, если бы были упущены.

Теперь искусные в критической науке читатели могут сами рассуждать о правильности того плана, по которому это издание было сделано; а те, кто упражнялся в чтении наших древних книг, усмотрят и точность, с какою по этому плану исполнение учинено, и трудности, какие при том надлежало преодолевать.

В Санкт-Петербурге августа 17 дня 1767 года.

АВГУСТ ШЛЁЦЕР Профессор истории при Императорской Академии Наук и член Королевских Академий Наук в Гёттингене и в Стокгольме.

ОГЛАВЛЕНИЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

Прибавления