Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

По Западу России. Лист 248, с. 247

Константин Случевский в свите великого князя Владимира Александровича: три поездки 1886-1888 годов - Финляндия и Прибалтика, Псков, Ладога и Онега, Неман, Варшава, Брест-Литовск и Полесье, Смоленск, Калуга, Тула и Троице-Сергиева лавра. Санкт-Петербург, 1897.

По Западу России, 1897: лист 248 из 622

С. 247

Оригинал

цепь эта не спускается больше, потому что одному изъ воровъ удалось обмануть Самого Господа Бога.

Порховъ, къ которому подъѣзжали путники часамъ къ восьми вечера, залитый вечернимъ солнцемъ, окруженный колосившимися полями, подлѣ излучинъ рѣки Шелони, лежитъ какъ бы въ котловине. Съ пологаго спуска ясно виднѣлись все его очертанія и тысячи народа, чисто-русскаго, плотнаго, радушнаго.

Городъ расположенъ надъ рѣкой Шелонью, которая не что иное, какъ жена Ильмера (озеро Ильмень), утопленная имъ вслѣдствіе того, что онъ прельстился женою своего сосѣда—Ловатью; говорятъ, что плачъ и воздыханія утопленницы бываютъ слышны и сегодня. Это легенда, а вотъ исторія.

Какъ разъ въ то время, когда кончались крестовые походы въ Палестину, папская власть, создавшая ихъ, смущенная неуспѣхами, пришла къ мысли продолжать крестовые походы, направивъ ихъ не на исламъ, на югъ, а на сѣверо-востокъ, къ нынѣшней Россіи. Тамъ, совершенно самостоятельно, въ стороне отъ торныхъ историческихъ путей, начиналась въ то время своеобразная жизнь славянскихъ народностей, сосредоточивались Литва и Польша, высились уже Новгородъ и Псковъ, и они молились Богу православному. Эта окраина Руси въ полномъ смыслѣ слова истоптана людьми и конями и полита кровью за долгое время цѣлыхъ пяти столѣтйй} съ двенадцатаго начиная. Тутъ боролись не на животъ, а насмерть вліянія русское, шведское, литовское, польское, балтийское, и все, что зарождалось на свѣтъ въ качестве$ города, являлось непремѣнно, одновременно съ этимъ, и крѣпостью и тогда же орошалось кровью. Было замѣчено кем-то, что кровь прекрасное удобреніе, и нельзя не удивляться тому, что возникновеніе большинства нашихъ городовъ относится именно къ ХП и ХШ вёку. Какъ бываютъ грибные годы, такъ были эти столѣтія временемъ нарожденйя «рубленыхъ» городовъ, возникавшихъ на мѣстахъ, удобренныхъ кровью. Десятками насчитываютъ ихъ наши летописи, имена многихъ заглохли, другіе измѣнились, третьи сохранились; но все въ свое время сослужили земле Русской нѣкоторую службу. Знаменитая глинковская пѣсня Руслана «О, поле, поле...» оттого-то именно и западаетъ въ русское сердце такъ глубоко, что кто бы ни отправился у насъ на поиски добраго меча, тотъ вспоминаетъ пѣсню эту повсюду, где% угодно: везде тлѣютъ родныя кости, и мало где не поросли они травой забвенья.

Вотъ хоть бы и Порховъ, одинъ изъ самыхъ невидныхъ провинціальныхъ центровъ нашихъ, только отпраздновалъ пятисотлѣтіе своихъ стѣнъ. Въ немъ теперь 6,749 человѣкъ жителей, девять церквей, домовъ каменныхъ 53 и деревянныхъ 645. Онъ возникъ, должно быть, въ 1239 году, когда Александръ Невскій, празднуя свою свадьбу, «вѣнчася въ Торопчи, ту кашу чини, а въ Пов\ городе$ другую» и вслѣдъ затѣмъ срубилъ «городцы» по Шелони. Въ числе\ этихъ городцовъ, возникшихъ послѣ двухъ свадебныхъ кашъ, значился, вѣроятно, и Порховъ. Первое лѣтописное упоминаніе о немъ имѣется подъ 1346 годомъ, но дань, взятая съ него Ольгердомъ литовскимвъ

Современная орфография

цепь эта не спускается больше, потому что одному из воров удалось обмануть Самого Господа Бога.

Порхов, к которому подъезжали путники часам к восьми вечера, залитый вечерним солнцем, окруженный колосившимися полями, подле излучин реки Шелони, лежит как бы в котловине. С пологого спуска ясно виднелись все его очертания и тысячи народа, чисто-русского, плотного, радушного.

Город расположен над рекой Шелонью, которая не что иное, как жена Ильмера (озеро Ильмень), утопленная им вследствие того, что он прельстился женой своего соседа — Ловатью; говорят, что плач и воздыхания утопленницы бывают слышны и до сегодня. Это легенда, а вот история.

Как раз в то время, когда кончались крестовые походы в Палестину, папская власть, создавшая их, смущенная неуспехами, пришла к мысли продолжать крестовые походы, направив их не на ислам, на юг, а на северо-восток, к нынешней России. Там, совершенно самостоятельно, в стороне от торных исторических путей, начиналась в то время своеобразная жизнь славянских народностей, сосредоточивались Литва и Польша, высились уже Новгород и Псков, и они молились Богу по православному. Эта окраина Руси в полном смысле слова истоптана людьми и конями и полита кровью за долгое время целых пяти столетий, с двенадцатого начиная. Тут боролись не на живот, а насмерть влияния русское, шведское, литовское, польское, балтийское, и все, что зарождалось на свет в качестве города, являлось непременно, одновременно с этим, и крепостью и тогда же орошалось кровью. Было замечено кем-то, что кровь прекрасное удобрение, и нельзя не удивляться тому, что возникновение большинства наших городов относится именно к XII и XIII веку. Как бывают грибные годы, так были эти столетия временем нарождения «рубленых» городов, возникавших на местах, удобренных кровью. Десятками насчитывают их наши летописи, имена многих заглохли, другие изменились, третьи сохранились; но все в свое время сослужили земле Русской некоторую службу. Знаменитая глинковская песня Руслана «О, поле, поле...» оттого-то именно и западает в русское сердце так глубоко, что кто бы ни отправился у нас на поиски доброго меча, тот вспоминает песню эту повсюду, где угодно: везде тлеют родные кости, и мало где не поросли они травой забвенья.

Вот хоть бы и Порхов, один из самых невидных провинциальных центров наших, только что отпраздновал пятисотлетие своих стен. В нем теперь 6,749 человек жителей, девять церквей, домов каменных 53 и деревянных 645. Он возник, должно быть, в 1239 году, когда Александр Невский, празднуя свой свадьбу, «венчася в Торопчи, ту кашу чини, а в Нове городе другую» и вслед затем срубил «городцы» по Шелони. В числе этих городцов, возникших после двух свадебных каш, значился, вероятно, и Порхов. Первое летописное упоминание о нем имеется под 1346 годом, но дань, взятая с него Ольгердом литовскимв «