Лев Алимов

Семья, дошедшая до Бреста

Лев Борисович Алимов родился 26 ноября 1945 года в Бресте - в первый послевоенный год, в городе, который ещё лежал в руинах. Он местный уроженец, но его семья появилась здесь не по своей воле, а в результате долгой цепи событий советской истории.

Отец художника был родом из старообрядческого Дмитрова под Москвой, работал в Москве молотобойцем и прошёл через гражданскую войну. Мать родилась в 1914 году в Балашове Саратовской губернии; её отца с семьёй выслали в Караганду, а несовершеннолетним детям пришлось отказаться от родителей, чтобы получить возможность учиться на московском рабфаке. Там, в Останкине, будущие родители Алимова и познакомились.

После убийства Кирова в 1934 году отца выслали из Москвы на север Ярославской области, в маленький город Любим, где родились старшие братья и сестра художника. В годы войны он не воевал, а находился в трудовой армии и рыл окопы. Возвращаться в столицу семье было небезопасно, и знакомый посоветовал перебраться в освобождённые районы Белоруссии. Так родители выбрали Брест - и здесь, в 1945 году, родился младший сын.

Детство прошло на Советской улице, в деревянном домике, где на шестерых приходилось шестнадцать квадратных метров. Художник помнит и акацию во дворе, и посаженную отцом сливу, и живую изгородь, и послевоенные снимки угла Советской и Маяковского, где брат снят в перешитом немецком френче - так тогда одевались. Страх той эпохи тоже остался в памяти: отец молился в пустой угол и, получив однажды письмо из Австралии, сжёг его и заплакал, ничего не объяснив детям.

Московское училище: театр, реклама и точность

В восемнадцать лет Алимов уехал учиться в Москву и поступил в художественное училище Памяти 1905 года - одну из сильнейших школ советского художественного образования. Учиться предстояло пять лет, но со второго курса его на три года забрали в армию, в войска ПВО. Год службы он провёл не под землёй на боевом дежурстве, а художником-оформителем: его откомандировали в ансамбль песни и пляски Московского округа ПВО, где он писал буквы. Именно там, неожиданно для себя, он полюбил шрифт.

Сначала он поступил на театрально-декорационное отделение, и педагоги там были незаурядные: театральную живопись вела Татьяна Серебрякова, театральную композицию - Татьяна Сельвинская и Сергей Лагутин, работавший постановщиком в Малом театре. Живопись преподавал Михаил Добросердов, учениками которого были Гелий Коржев и Пётр Оссовский; его слова о том, что стать хорошим человеком важнее, чем хорошим художником, Алимов повторяет спустя полвека.

Театральным художником он всё же не стал. Когда после армии он вернулся на второй курс, в училище открылось отделение промышленной графики и рекламы, и он перевёлся туда. Решающим впечатлением стала американская выставка графики на ВДНХ: в каталогах были офорты, а оформление упаковки поразило его эстетической выверенностью - там он впервые услышал слово «дизайнер». На третьем курсе преподавать пришёл Эммануил Миниович, главный художник «Роспродоформления», рисовавший этикетки и упаковки, известные всей стране.

Промграфика дала ему то, что позднее оказалось фундаментом всей работы, - привычку к абсолютной точности. Училище он окончил в 1970 году.

Двойная жизнь: реклама днём, гравюра вечером

Возвращение в Брест в 1974 году не означало мгновенного превращения в свободного художника. Долгие годы Алимов работал в производственной рекламе: по его собственным словам, с девяти до шести он рисовал ботинки и колбасу, которых не было в продаже. Настоящая работа начиналась после смены.

С 1979 по 1987 год у него была мастерская в маленьком помещении на углу улиц Гоголя и Ленина. Он приходил туда вечерами, зимой работал в дублёнке и шапке, а суббота и воскресенье принадлежали только гравюре. Сам художник считает те годы счастливыми и говорит, что именно тогда сделаны его лучшие вещи: рисование после рекламного конвейера воспринималось острее. Просторную мастерскую он получил только в 2000 году.

Систематически работать с гравюрой он начал сравнительно поздно, после тридцати пяти. В Белорусский союз художников его приняли в 1989 году - когда за плечами уже были и опыт, и участие в выставках. Эта позднесть важна для понимания его биографии: Алимов не был вундеркиндом, чей путь предопределён, а стал мастером через дисциплину, отказ от лёгких дорог и очень долгую работу над немногими вещами.

Мастерская, станок и метод

Главная ценность мастерской - офортный станок, доставшийся Алимову от Николая Селещука, крупного белорусского живописца и графика, уроженца Малоритчины. Станок небольшой, и это не случайность: размер печатного поля сам задаёт масштаб работ. В 1970-е годы в советской графике была мода на огромные листы «под стать великим стройкам», а Алимов вместе с коллегой Геннадием Вялем пошёл в противоположную сторону - к миниатюре и малым формам.

Печатная графика отличается от живописи присутствием ремесла. Замысел здесь не переносится сразу на лист: сначала он воплощается в печатную форму, потом форма печатается, и между этими этапами лежат недели. Вяль сравнивает это с алхимией: художнику приходится преодолевать сопротивление металла, изучать материал до состояния, когда им можно управлять. Иногда свойства металла сами меняют замысел - и результат оказывается лучше задуманного.

Стиль Алимова коллеги определяют как классический штриховой офорт. Основа - академическая московская выучка, дополненная многолетним экспериментом: в последние годы к традиционному штриху добавились более символические и абстрактные решения, монотипия, акватинта, работа с фактурой. Отдельная линия - экслибрис, книжный знак, интерес к которому в СССР резко вырос в конце 1970-х и 1980-х под влиянием чешского мастера Альбина Бруновского.

Есть у него и особый навык, за который в советские годы его просили подписывать наградные листы: каллиграфический почерк, идущий от той самой армейской работы с буквами и училищной промграфики.

«Рождённый в маске» и другие главные листы

Самая известная работа Алимова - офорт «Рождённый в маске». Это автопортрет, начатый в 1991 году и переработанный в 1999-м; художник говорит, что переделывает его всю жизнь, и оттиски отличаются друг от друга деталями вплоть до формы носа. Размер листа - около девятнадцати сантиметров по большей стороне, то есть работа, которую нужно рассматривать вблизи, как ювелирную вещь.

Именно этот лист разошёлся по миру шире всего. Он есть в Государственном музее изобразительных искусств имени Пушкина и Третьяковской галерее в Москве, в Национальном музее в Варшаве и в собрании японского Университета искусств Тама, а также в многочисленных музейных и частных коллекциях. Вариант работы 1992-1999 годов с авторским оттиском 2011 года хранится в Брестском областном краеведческом музее.

Другие ключевые вещи - «Старая яблоня», «Корни», «Хозяин», «Скиталец», «День благодарения», «Полесские миражи», «Попутчик». В них узнаётся общая интонация: предмет или фигура вынуты из бытового ряда и помещены в пространство, которое ведёт себя не по законам обыденной логики. Яблоко становится ландшафтом, дерево - системой корней и связей, человек - фигурой в маске, за которой не видно лица. Это графика притчи, а не иллюстрации.

Отдельно стоит «Печальный пейзаж с одиноким всадником» 1993 года - монотипия большого для Алимова формата, ушедшая в частную коллекцию в Нью-Йорке. Она показывает другую грань мастера: там, где офорт строится на штрихе, монотипия работает пятном, размывом и случайностью отпечатка.

Как брестский график попал в Америку

История международного признания Алимова началась в Бресте, на той же Советской улице. В выставочном зале проходила книжная выставка о совместной борьбе США и СССР против фашизма; Алимов, бывший тогда секретарём областной организации Союза художников, принимал гостей. Среди них были сотрудница посольства США и директор международных выставок. Они пришли в мастерскую и позвали художника на приём в честь Дня независимости в Москву.

Четвёртого июля он оказался в резиденции посла США. Выйдя в сад, он познакомился с человеком по имени Арчи - коллекционером и филантропом, который, узнав про офорт, пригласил его почётным гостем на десятый американский «Принт-симпозиум». Так в апреле 1993 года Алимов впервые приехал в США. В том же году в Де-Мойне прошла его персональная выставка, в 1994-м - в Нью-Йорке.

Ещё раньше, перед отлётом, его работы в московской мастерской друга Сергея Цигаля увидел Никита Голованов, главный художник издательского дома «Коммерсантъ», у которого была собственная галерея. Результатом стала московская персональная выставка 1994 года.

Признание пришло и по официальной линии: в 1992 году Международный биографический центр в Кембридже назвал Алимова «Человеком года в искусстве» и наградил медалью «За достижения в ХХ столетии», а в 1998 году он вошёл в справочник Американского биографического института «5000 личностей мира».

География выставок и музейные собрания

Алимов участвовал более чем в ста пятидесяти международных выставках - в Бельгии, Болгарии, Великобритании, Германии, Испании, Италии, Нидерландах, Норвегии, Польше, России, США, Украине, Франции, Швеции, Швейцарии, Японии, Эстонии, Литве и Бразилии. Он лауреат международных графических конкурсов в России, США, Японии, Италии, Франции, Испании, Румынии и Польше.

Работы художника находятся в Национальном центре современных искусств и Национальном историческом музее в Минске, в Художественном музее в Бресте и Брестском областном краеведческом музее, в Третьяковской галерее и Пушкинском музее в Москве, в Национальном музее Варшавы и музее в Мальборке, в галерее «Тама Арт» в Японии, в арт-центре в Напе в США, в собрании Дворца наций ООН в Женеве и в частных коллекциях многих стран.

При этом персональных выставок у него немного - около шести за всю жизнь: в Бресте, Минске, Москве, немецком Вайнгартене, побратиме Бреста, и дважды в США. Это принципиальная позиция, а не следствие обстоятельств. Художник считает, что настоящая выставка прибыли не приносит и остаётся лишь одним из этапов проверки себя на прочность, а главное для него - не выставляться, а работать. В 2025 году он отказался от юбилейной персональной выставки, объяснив это желанием побыть в творческом одиночестве.

Человек, оставшийся в Бресте

У Алимова была возможность уехать - и в США, и в Москву, город его юности, родителей, жены и друзей. Он остался. Объяснение простое и не героическое: здесь он живёт свободно и делает то, что хочет, а в Америке для такой свободы нужно быть очень богатым человеком.

Круг его общения при этом никогда не был провинциальным. Друзьями и собеседниками художника были и остаются известные люди - московский художник Сергей Цигаль, опубликовавший в 2006 году его письма и назвавший их эпистолярным сокровищем, Зураб Церетели, Игорь Крутой. Одноклассником Алимова был Леонид Тышко, бас-гитарист первого состава «Песняров»; в армии он служил вместе с будущим главным дирижёром Большого театра Александром Лазаревым. В молодости он дружил с Николаем Селещуком и минской художественной элитой того поколения.

В Бресте его знают как фигуру города, а не только как автора гравюр. Коллеги вспоминают его элегантность: джинсы, ботинки «Инспектор», клубный пиджак, любовь к джазу в эпоху всеобщего увлечения хард-роком; отсюда прозвище «стиляга и англоман». Он был постоянным гостем частной галереи «БелАрт», работавшей на Советской с 1992 по 2017 год, и в багетной мастерской, где для него держат отдельный стол. Багет он выбирает сам - строгий, чёрный, серый или алюминиевый, паспарту 30 на 40 или 50 на 40, - потому что считает оформление частью произведения.

Сравнение с лесковским Левшой возникает у собеседников само собой: миниатюрная работа, требующая почти невозможной точности, и мастер, не стремящийся к публичности.

Взгляд на профессию

Алимов последователен в оценках. Он говорит, что настоящее мастерство требует дисциплины и трезвого отношения к себе, и критикует художников, которые пишут под заказчика или рисуют специально к выставке, а не потому, что не могут иначе. Он ссылается на Веласкеса, писавшего кардинала не так, как тот просил, и цитирует Баратынского о том, что бояться следует не едких осуждений, а упоительных похвал.

О себе он говорит без пафоса: звёзды - это звёзды, а художник - это художник. Себя он мерит не по кругу коллег, а по Рембрандту и Альбину Бруновскому, и после этой мерки становится ясно, кто ты. Поворотным впечатлением он называет «Даму с горностаем» Леонардо, привезённую из Кракова на московскую выставку: живая картина, написанная тремя цветами, закрыла для него все прежние представления о живописи.

Графика для него - искусство интимное. Гравюры и офорты собираются не для стен, а для альбомов и папок, где их перекладывают калькой; их читают сидя, с лупой, по одной. Сам художник сформулировал это через кулинарную метафору: график - это блюдо «с душком», на любителя, но не зловредное. Настоящее искусство, добавляет он, глубоко и бесконечно, как космос, - чем больше в него входишь, тем больше хочется.

Почему Лев Алимов важен для Брестчины

Брест редко воспринимается как место, откуда идёт международная художественная репутация. Биография Алимова показывает обратное: полвека работы в мастерской областного города дали результат, который лежит в собраниях Пушкинского музея, Третьяковской галереи, Национального музея Варшавы и японского университета.

Его случай важен и как модель профессионального выбора. Художник не уехал ни в столицу, ни за океан, не стал работать под заказ и не подменил творчество выставочной активностью. Он выбрал самую медленную из графических техник и остался в ней, доведя до предела то, что умеет: точность штриха, терпение, внимание к малому формату. Гравюра размером в ладонь оказалась достаточным основанием для международного признания.

Наконец, Алимов - живой носитель памяти о городе. В его рассказах сохранился Брест деревянных домов, угольных сараев и первых кирпичей заводского фундамента, послевоенные снимки Советской и Маяковского, судьбы семей, которых история занесла на западную границу. Для раздела о выдающихся людях Брестчины он представляет не только искусство, но и XX век, прожитый в этом городе изнутри.